Я ещё долго сидела у окна, держа перед собой письмо с засохшей каплей воска, хотя проверять его подлинность больше не имело смысла. Память вернула мне момент, когда я сама писала Леонарду просьбу забрать одно воспоминание, сама складывала лист и сама несла его мужу. Это не оправдывало того, что произошло пять лет спустя, когда моё желание помнить перестало для него что-либо значить, но прежней простой картины — Леонард обманул меня с самого начала — больше не существовало.

За окном окончательно стемнело. Внизу, во внутреннем дворе, один за другим зажигались фонари, по галерее прошли двое орков, о чём-то негромко переговариваясь, а в соседнем крыле закрылась тяжёлая дверь. Чужой дом готовился ко сну, и только я никак не могла решить, кем была женщина, которая пять лет назад просила Леонарда о помощи.

Мне хотелось пожалеть её. Одновременно хотелось схватить за плечи и потребовать объяснений, потому что именно её решение стало первой дверью, через которую Леонард потом вошёл без разрешения.

В дверь постучали.

Я быстро сложила письмо, хотя прятать его здесь было не от кого.

— Войдите.

Появилась Харса.

— Кросс у ворот. Принёс бумаги, которые обещал, и просит разрешения увидеть вас.

Я посмотрела на часы. Было позже, чем я предполагала.

— Один?

— Слуга ждёт снаружи. Сам Кросс пришёл без сопровождения.

— Ортан знает?

— Я сказала ему.

— И?

Харса пожала плечом.

— Спросил, хотите ли вы видеть Кросса. Я ответила, что ещё не успела спросить. После этого он вернулся к своим бумагам.

Странно, но именно такая реакция помогла мне принять решение.

— Хочу. Только не здесь.

— Малая переговорная подойдёт?

— Да. И ты останешься?

— Если хотите.

— Хочу.

Харса кивнула, не задавая лишних вопросов, и вышла. Я ещё раз посмотрела на письмо, спрятала его в папку вместе с остальными документами и только потом заметила своё отражение в окне.

Два дня назад я собиралась на ужин с мужем и думала о переводах.

Теперь встречалась с ним под присмотром орочьей хранительницы печати в доме второго мужа.

Если бы кто-нибудь рассказал мне подобную историю неделю назад, я бы спросила, в какой дешёвой пьесе он её услышал.

Малая переговорная находилась этажом ниже. Леонард уже ждал там, стоя возле закрытого окна. Когда я вошла вместе с Харсой, он обернулся, но не сделал ни одного движения мне навстречу.

В руках у него была плоская деревянная коробка.

— Ты пришла, — сказал он.

— Я обещала.

Его взгляд задержался на Харсе.

— Она останется?

— Да.

— Хорошо.

Ни раздражения, ни попытки спорить. Леонард поставил коробку на стол и отодвинул её ко мне.

— Здесь всё, что я нашёл.

— Ты говорил о нескольких письмах.

— Их пять. Ещё две записки, которые ты оставила после первого обряда, и копия твоего разрешения открыть зеркальную комнату.

— Моего разрешения?

— Ты сама потребовала, чтобы решение было записано. Я тогда счёл это излишней осторожностью.

— А потом понял, что пригодится.

Леонард принял укол без ответа.

Я открыла коробку. Внутри действительно лежали письма, перевязанные тонкой лентой, несколько сложенных листов и небольшой конверт с моей старой печатью.

— Ты их читал после того, как я ушла?

— Некоторые перечитал сегодня.

— Зачем?

Он посмотрел на меня.

— Пытался понять, в какой момент начал видеть в них разрешение на то, чего там не написано.

Ответ оказался неприятно честным.

— Понял?

— Пока нет.

— Значит, будешь искать?

— Да.

Я достала верхний конверт.

На нём стояла дата, относящаяся к первому году после того, как зеркало забрало неизвестное мне воспоминание.

— Я могу оставить коробку тебе, — сказал Леонард. — Не обязательно читать при мне.

— Я и не собиралась.

Он кивнул.

Я ожидала, что сейчас последует просьба вернуться или хотя бы предложение встретиться завтра. Вместо этого Леонард несколько мгновений смотрел на мои руки, а потом спросил:

— Ты сегодня работала?

— Да.

— На переговорах Грейра?

— На наших переговорах.

Его глаза поднялись к моему лицу.

— Уже «наших»?

— Я его переводчик.

— И жена.

— По договору.

Леонард усмехнулся, однако улыбка получилась усталой.

— Эта оговорка тебе действительно помогает?

— Пока да.

— Тогда не буду мешать.

Мне не понравилось, что разговор снова становился похожим на прежние семейные беседы. Ещё немного — и он спросит, удалось ли мне исправить договор торгового совета, я пожалуюсь на чиновников, после чего мы каким-то образом окажемся в той жизни, где ничего не произошло.

Я закрыла коробку.

— Леонард.

— Да?

— Я не передумала.

Он понял сразу.

— Я знаю.

— Хорошо.

— Агния, я принёс письма, как обещал. Больше сегодня ничего от тебя не хочу.

Слова были именно теми, которые я просила услышать, но облегчения не принесли.

— Я напишу, если появятся вопросы.

— Хорошо.

Он направился к двери и остановился рядом со мной, оставив достаточно пространства, чтобы мне не пришлось отступать.

— Ты сняла кольцо окончательно?

Я невольно коснулась кармана, где лежал серебряный ободок.

— Пока оно у меня.

— Не носи его.

Я вскинула глаза.

— Почему?

— После того как договор Грейров полностью закрепится, связь кольца с тобой должна ослабнуть. Я не знаю, как поведёт себя старая магия до этого.

— А семейный обряд завтра?

Леонард помолчал.

— Для тебя его не будет.

— Что это значит?

— Я отменил твоё участие.

— Ты можешь?

— Я глава оставшейся ветви Кроссов. Могу провести обряд один.

— А если не проведёшь?

— Ничего страшного не произойдёт. Связь рода ослабеет до следующего года.

Я смотрела на него.

Ещё вчера мне казалось, что до обряда остаётся меньше суток и именно он станет точкой, после которой Леонард сможет начать всё заново. Теперь мужчина, от которого я бежала, сам сообщал, что не собирается использовать эту возможность.

— Почему ты отменил?

Он ответил без паузы:

— Потому что ты сказала «нет».

Мне стало трудно смотреть ему в лицо.

Не от страха. От запоздалой боли, потому что именно этого ответа мне не хватило несколько месяцев, которые я уже не помнила.

— Нужно было услышать раньше.

— Знаю.

Он вышел.

Харса закрыла за ним дверь и осталась рядом со столом.

— Хотите, я отнесу коробку?

— Сама.

Она кивнула.

— Тогда доброй ночи.

— Харса.

— Да?

— Спасибо, что осталась.

— Вы просили.

Она сказала это так буднично, что мне захотелось рассмеяться. Последние два дня люди вокруг постоянно делали что-то удивительное лишь потому, что я попросила, а я всякий раз реагировала так, словно происходило чудо.

Вернувшись в комнату, я поставила коробку Леонарда на письменный стол, но открывать её не стала.

Сегодня с меня хватало прошлого.

Утро началось с того, что кто-то во дворе громко потребовал принести верёвку, другой голос ответил на орочьем, что верёвка находится там же, где вчера, а третий добавил такое выражение, которое я никогда не стала бы переводить при королевском дворе.

Я открыла глаза и несколько секунд не понимала, где нахожусь.

Потом увидела тёмное изголовье кровати, свои сундуки возле стены и коробку с письмами на столе.

Память вернулась сразу.

Это оказалось первым приятным событием за последние дни.

Я помнила вчерашнее утро. Договор. Леонарда. Переговоры. Собственную комнату. Письмо с воском.

Никто не забрал ночь.

Я поднялась и подошла к окну. Внутренний двор уже жил своей шумной жизнью. Двое орков перетаскивали длинную деревянную балку, ещё трое спорили возле телеги, а у дальнего крыла молодой страж тренировался с копьём.

В дверь постучали.

На этот раз пришла Харса.

— Доброе утро. Грейр спрашивает, будете ли вы присутствовать на совещании через час.

— А если не буду?

— Будет ругаться, что приходится объяснять человеческие формулировки людям, которые и на человеческом их понимают через раз.

— Очень трогательно.

— Я тоже так сказала.

— Буду.

Харса развернулась, но я остановила её:

— Леонард больше не приходил?

— Нет.

— Писем не было?

— Тоже нет.

Почему-то я почувствовала облегчение и одновременно разочарование, которое немедленно разозлило.

— Если придут, принеси мне.

— Конечно.

За завтраком я открыла только одно письмо из коробки. Оно было коротким и относилось ко времени вскоре после первого обряда. Молодая Агния благодарила Леонарда за то, что впервые за долгое время смогла провести ночь без воспоминания, которое преследовало её после несчастья. Дальше я сама просила его не рассказывать мне подробности случившегося, даже если начну спрашивать, пока не буду уверена, что готова вернуть прошлое.

Ниже стояла приписка:

«Но если однажды я скажу тебе, что хочу знать всё и буду говорить это не один день, ты должен поверить мне».

Я перечитала её трижды.

Потом закрыла письмо.

Вот она.

Граница.

Я сама когда-то её поставила.

Леонард переступил.

Письмо не делало прошлое проще, зато впервые давало мне точку, вокруг которой не приходилось спорить с самой собой.

Я пришла на совещание немного раньше назначенного времени.

Ортан стоял возле карты восточных земель вместе с тремя орками и человеком из королевской канцелярии. Увидев меня, он закончил фразу и указал на свободное место за столом.

Не возле себя.

На месте переводчика.

Вчера я сама выбрала именно его, и он запомнил.

— Доброе утро, Агния.

— Доброе.

Человеческий чиновник, господин Верлен, которого я знала по нескольким прежним переговорам, посмотрел на меня с явным любопытством.

— Госпожа Грейр?

— Агния Кервен.

— Мне сообщили о браке.

— Быстро работают ваши писцы.

— Такие новости вообще распространяются быстрее официальных документов.

Ортан оторвался от карты.

— Если господин Верлен закончил изучать мою семейную жизнь, можно вернуться к дороге через Сарвен.

Верлен кашлянул.

— Разумеется.

Я села.

Совещание продолжилось.

Через полчаса стало ясно, что человеческая сторона предлагает изменить одну из формулировок так, чтобы орки принимали на себя ответственность за караван ещё до пересечения пограничного знака. Верлен называл это технической деталью; орочий представитель напротив меня уже начинал раздражаться.

Ортан посмотрел на меня.

— Что слышите вы?

Вопрос был адресован именно мне, хотя за столом находились люди значительно выше меня по положению.

Я перечитала строку.

— Если оставить человеческую версию без изменений, ответственность начинается на северной дороге, за три мили до вашей границы.

Верлен поморщился.

— Это формальное толкование.

— Другого у договора не будет.

— Мы подразумеваем сам пограничный участок.

— Тогда так и напишите.

Ортан пододвинул документ ко мне.

— Сформулируйте.

Верлен сразу вмешался:

— Господин Грейр, текст уже согласовали канцелярии.

— Значит, им будет приятно согласовать его ещё раз правильно.

Я не удержалась от улыбки и склонилась над листом.

Когда предложила новую формулировку, Ортан попросил перевести её на два орочьих наречия, потом задал несколько вопросов о различиях между «принимать ответственность» и «нести ответственность». Никакой попытки сделать вид, что он понял больше, чем понял на самом деле.

Когда я объяснила, он изменил собственное предложение.

Верлен смотрел на нас с возрастающим недовольством.

После совещания он задержал меня в коридоре.

— Госпожа Кервен.

— Да?

— Можно спросить?

— Судя по выражению вашего лица, вы всё равно спросите.

Он понизил голос:

— Вы теперь работаете на Грейра?

— Я работаю переводчиком.

— Но вы состоите в его доме.

— Это не меняет значения слов.

— Иногда меняет интересы переводчика.

Я почувствовала раздражение.

— Если сомневаетесь в моём переводе, привезите второго специалиста и сравните каждую фразу.

— Я не это имел в виду.

— Тогда что?

Верлен замялся.

Из переговорной вышел Ортан.

Я ожидала, что он вмешается, но он лишь остановился в нескольких шагах от нас.

Чиновник заметил его и сразу стал осторожнее.

— Я только уточнял профессиональное положение госпожи Кервен.

— Она вам ответила?

— Да.

— Тогда что ещё требуется?

— Ничего.

Верлен попрощался и ушёл.

Я посмотрела на Ортана.

— Вы специально ждали?

— Чего?

— Пока я закончу.

— Он разговаривал с вами.

— Мог начать давить.

— Тогда вы бы сказали.

— А если нет?

Ортан пожал плечом.

— Я не читаю мысли.

— Очень удобный недостаток.

— Стараюсь компенсировать ростом.

Я рассмеялась.

Мы направились обратно в переговорную.

— Вас действительно не беспокоит, что я могу занять сторону людей? — спросила я.

— Вы человек.

— И?

— Иногда будете занимать сторону людей.

— А на переговорах?

— На переговорах ваша работа — точно переводить и указывать мне, когда я собираюсь подписать глупость.

— Значит, вчерашний брак ничего не изменил?

Ортан открыл дверь и пропустил меня первой.

— Изменил. Теперь, если вы подпишете глупость вместе со мной, Харса будет ругать обоих.

Это доверие складывалось из мелочей, настолько обычных, что я поначалу отказывалась придавать им значение.

Ортан спрашивал, а не сообщал, в котором часу мне удобно начинать работу. Перед тем как передвинуть мои бумаги, предупреждал. Если хотел изменить перевод, объяснял причину и слушал возражения. Когда один из орочьих старейшин на следующем совещании заявил, что жена главы дома должна сидеть рядом с мужем, Ортан даже не успел ответить — я сама сказала на степном наречии:

— Жена, возможно. Переводчик сидит там, откуда слышит обе стороны.

Старейшина нахмурился.

— Ты сейчас жена или переводчик?

— Вам нужен точный ответ или удобный?

Ортан отвернулся к окну, скрывая улыбку.

Старейшина всё-таки позволил мне остаться на моём месте.

После встречи мы вышли во двор. Солнце уже поднялось высоко, но старая каменная стена сохраняла прохладу. Ортан шёл рядом, держа под мышкой свернутую карту.

— Он вас теперь ненавидит, — сказал он.

— Переживу.

— Я тоже.

— Вас за что?

— За то, что не приказал жене сесть рядом.

— А могли?

— Приказать?

— Да.

Он посмотрел на меня.

— Мог бы попробовать.

— И?

— Узнал бы новые выражения на человеческом.

— Несколько.

— Вот поэтому воздержался.

Разговор был лёгким, и именно это настораживало больше всего. Последние дни я привыкла ждать за каждым спокойным моментом нового открытия или возвращённого воспоминания. Рядом с Ортаном удавалось иногда забывать, что моя жизнь рассыпалась, а потом становилось страшно от того, насколько приятно забывать об этом добровольно.

Мы дошли до лестницы, ведущей на второй этаж. Навстречу спускались двое орков с большим ящиком, занимавшим почти весь проход. Я прижалась к стене, освобождая дорогу. Ортан оказался совсем рядом, и ему достаточно было положить ладонь мне на спину, чтобы помочь пройти между ящиком и каменным выступом.

Он не прикоснулся.

Сначала прошёл сам, затем повернулся и протянул руку.

— Там ступень сбита.

Я посмотрела на его ладонь.

— Я вижу.

— Тогда не нужна.

Он сразу убрал руку.

Я перешагнула повреждённый край и только наверху поняла, что думаю об этом дольше, чем следовало.

— Ортан.

— Да?

— Вы всегда спрашиваете разрешение даже на такие вещи?

Он посмотрел на лестницу.

— На помощь со ступенькой?

— На прикосновение.

Вопрос прозвучал личнее, чем я собиралась.

Ортан некоторое время молчал.

— Стараюсь.

— Харса сказала, что вы этому научились.

Он бросил на меня быстрый взгляд.

— Она много разговаривает.

— Только когда хочет.

— Это делает ситуацию хуже.

— Я спросила, всегда ли вы так относились к чужим решениям.

— И что она ответила?

— Нет.

Ортан усмехнулся без веселья.

— Правильно ответила.

Я ждала продолжения.

Он его не дал.

— Не хотите рассказывать?

— Пока нет.

— Хорошо.

На его лице мелькнуло удивление.

— Что?

— Обычно после такой фразы люди начинают спрашивать ещё настойчивее.

— Тогда вам повезло с женой.

— По договору.

Я остановилась.

Ортан тоже.

— Это месть?

— Наблюдательность.

Я рассмеялась и пошла дальше.

В тот момент мне впервые пришло в голову, что год может оказаться длиннее, чем я представляла.

Мы были почти у его кабинета, когда навстречу вышел старший страж.

— Грейр, письмо.

Он протянул конверт Ортану.

Я не обратила внимания. Через представительство проходили десятки писем ежедневно, а Ортан ещё утром получил целую стопку корреспонденции.

— От кого? — спросил он.

— Кросс.

Я невольно остановилась.

Страж добавил:

— Адресовано госпоже Кервен.

Ортан посмотрел на меня.

— Вам.

Я протянула руку.

В этот момент из кабинета его позвала Харса:

— Ортан, если ты сейчас не подпишешь ответ западному дому, посыльный уедет без него!

— Иду.

Он всё ещё держал конверт.

— Отдать?

Я кивнула.

— Да.

Однако Харса снова позвала, на этот раз значительно менее терпеливо.

Ортан посмотрел на письмо, потом на меня.

— Оставить у вас в комнате?

— Можно.

— Хорошо.

Он забрал конверт с собой в кабинет, а я пошла в северное крыло.

Я вспомнила о нём только через два часа.

К тому времени на столе лежали три страницы перевода, голова была занята спорным выражением из договора, а за окном начинал собираться дождь. Я отложила перо и подумала, что Ортан, вероятно, ещё не успел передать письмо.

Спускаться не хотелось.

Леонард никуда не исчезнет.

К тому же после вчерашней коробки у меня оставалось столько его писем, что ещё одно не казалось срочным.

Я продолжила работать.

До вечера Ортан не появился.

Это тоже было нормально. У него были собственные дела, и наш брачный договор не означал, что глава дома должен каждый час проверять, чем занимается его жена.

Я даже поймала себя на том, что рада этому.

На следующий день пришёл посыльный Леонарда.

Я как раз находилась в малой рабочей комнате с Харсой и двумя орочьими писцами. Мы сверяли итоговую версию торгового соглашения, когда страж открыл дверь.

— Госпожа Кервен, человек Кросса просит передать вопрос.

Я подняла голову.

— Какой?

— Получили ли вы вчерашнее письмо.

Перо остановилось над строкой.

— Нет.

Страж нахмурился.

— Его передали Грейру около полудня.

Я вспомнила лестницу.

Конверт в руке Ортана.

Оставить у вас в комнате?

— Ортан взял его, — сказала я. — Должен был передать.

Харса оторвалась от бумаги.

— Какое письмо?

— От Леонарда.

Страж явно понял, что оказался в середине разговора, в котором не хотел участвовать.

— Я могу сказать посыльному, что ответа пока нет.

— Скажите.

Когда дверь закрылась, Харса посмотрела на меня.

— В комнате его точно нет?

— Я бы увидела.

— Может, Ортан забыл.

Вполне возможно.

Человек с десятком совещаний мог положить чужой конверт под свои документы и обнаружить его через неделю.

Только внутри уже появилось неприятное ощущение.

— Где он?

— В кабинете.

Я встала.

— Агния, — сказала Харса, — если это обычная забывчивость, ты сейчас войдёшь туда с выражением человека, который собирается начать войну.

— Значит, ему повезёт, если это обычная забывчивость.

Ортан сидел за столом.

Когда я вошла без стука, он поднял голову и сразу понял, почему пришла.

Это было видно.

Не по испугу. Ортан вообще редко выглядел испуганным. По тому, как его рука замерла над бумагой.

Мне больше не требовалось спрашивать, забыл ли он.

— Где письмо Леонарда?

Ортан отложил перо.

— У меня.

— Почему?

Он не ответил сразу.

Я закрыла дверь.

— Где оно?

Ортан открыл верхний ящик стола и достал конверт.

Печать была сломана.

Я смотрела на неё несколько секунд.

Гнев пришёл не вспышкой. Он поднимался постепенно, тяжело и уверенно, пока не вытеснил всё остальное.

— Вы его прочитали.

— Да.

Я подошла к столу.

— Письмо было адресовано мне.

— Да.

— Вы вчера спросили, передать ли его мне.

— Спросил.

— Я сказала «да».

— Сказали.

— И после этого вы открыли.

Ортан встал.

— Да.

Его спокойные ответы раздражали сильнее оправданий.

— Почему?

— Потому что это письмо Кросса.

— Я умею читать имена на конвертах.

— Агния...

— Не называйте меня сейчас так, словно собираетесь объяснить что-то очень разумное.

Он замолчал.

— Почему вы его открыли?

Ортан провёл ладонью по краю стола.

— После разговора с вами я собирался отнести письмо наверх. Потом посмотрел на печать и вспомнил зеркало, кольцо и то, как Кросс пытался заставить вас вернуться в дом. Я решил сначала убедиться, что внутри нет ничего, что может поставить вас под его влияние.

— Каким образом письмо должно было это сделать?

— Я не знал.

— Поэтому прочитали.

— Да.

— А потом?

Вот здесь пауза оказалась длиннее.

— Решил пока не отдавать.

Мне даже показалось, что ослышалась.

— Пока?

— Да.

— До какого момента?

— Пока вы сами не разберётесь хотя бы с тем, что уже знаете.

Я рассмеялась.

Не потому, что было смешно.

Ортан поморщился.

— Я понимаю, как это звучит.

— Нет. Если бы понимали, письмо вчера вечером лежало бы у меня на столе.

Я взяла конверт.

Внутри находился один лист.

Почерк Леонарда.

Я начала читать прямо перед Ортаном.

«Агния. Вчера я обещал не просить тебя вернуться, и обещание остаётся в силе. Но есть вещи, которые я не сказал при Грейре, потому что не хотел превращать нашу жизнь в спор двух мужчин».

Я подняла глаза.

Ортан стоял напротив, не отводя взгляда.

Я продолжила.

«Сегодня утром я вошёл в наш кабинет и увидел пустое место на полке, откуда Марта сняла твои словари. Только тогда понял, что впервые за семь лет не знаю, где ты проснёшься завтра. Я хотел написать, что дом без тебя стал чужим, но понимаю, насколько несправедливо было бы использовать это как просьбу вернуться».

Слова становились труднее.

«Поэтому скажу другое. Не позволяй никому, включая меня, рассказывать тебе, что ты должна чувствовать к прожитым с нами годам. Они были настоящими. Твой смех был настоящим, наши ссоры были настоящими, та зима в маленьком доме была настоящей. То, что я сделал позже, не превращает каждое хорошее воспоминание в ложь».

Я остановилась.

Вот почему Ортан не хотел отдавать письмо.

Леонард не угрожал.

Он сделал значительно более опасную вещь — напомнил мне о том, что я и без него знала.

Я дочитала последнюю часть.

«Ты имеешь право помнить и плохое, и хорошее, даже если однажды выберешь жизнь, в которой меня больше нет. Я слишком поздно это понял. Л.»

Письмо дрожало в моих пальцах.

Некоторое время я ничего не говорила.

Затем аккуратно сложила лист.

— Вот от чего вы меня спасали?

Ортан ответил не сразу.

— Да.

— От воспоминаний о собственном браке?

— От человека, который очень хорошо знает, на какие слова вы отреагируете.

— И вы решили, что я не должна их увидеть.

— Я решил, что он давит на то, в чём вы сейчас наиболее уязвимы.

— Возможно.

— Агния...

— Возможно, вы правы.

Он нахмурился, явно не ожидая такого ответа.

— Тогда...

— Но это совершенно ничего не меняет.

Я положила письмо на стол между нами.

— Вы можете считать Леонарда манипулятором. Можете считать каждое слово здесь ловушкой. Можете прийти ко мне и сказать: «Я думаю, он пытается на тебя повлиять. Ты уверена, что хочешь прочитать?» После этого решение всё равно должно быть моим.

Ортан молчал.

— Вы вчера сами объясняли мне, что плохой выбор тоже остаётся моим выбором. Помните?

— Помню.

— Оказывается, пока речь идёт о том, что удобно вам.

Он вздрогнул едва заметно.

— Это несправедливо.

— Правда?

— Да. Но не потому, что вы неправы в главном.

Я ждала.

Ортан обошёл стол и остановился на расстоянии, которое не заставляло меня отступать.

— Я не стану говорить, что сделал правильно. Я сделал то, чего сам обещал не делать.

— Вы решили за меня.

— Да.

— Потому что хотели защитить.

— Да.

Я посмотрела ему в глаза.

— Он тоже всегда говорил именно это.

Слова ударили сильнее, чем я предполагала.

Ортан не изменился в лице, но его плечи напряглись.

— Знаю.

— Нет, не знаете.

— Теперь знаю достаточно, чтобы понять, что вы имеете в виду.

— Тогда почему?

Впервые за всё время нашего знакомства он выглядел человеком, которому трудно подобрать ответ.

— Потому что вчера, когда Кросс стоял в моём кабинете, я видел, как вы смотрите на него. Потом видел вас после переговоров. Сегодня утром вы держались так, словно можете справиться со всем сразу, и я решил, что ещё один удар вам не нужен.

— Опять «я решил».

— Да.

Он произнёс это без попытки смягчить.

— И была ещё одна причина.

Я ждала.

Ортан отвёл взгляд к окну.

— Мне не понравилось это письмо ещё до того, как я прочитал его.

— Из-за Леонарда?

— Из-за того, что оно было от мужчины, которого вы всё ещё любите.

В комнате стало непривычно тесно.

— С чего вы взяли, что я его люблю?

— Я не знаю, любите ли сейчас. Но знаю, что семь лет не исчезают за два дня. И видел ваше лицо, когда он уходил.

Я не нашла ответа.

Ортан продолжил:

— Поэтому не буду делать вид, что моё решение было только заботой о вашей безопасности. Мне не понравилось, что Кросс может написать несколько строк и получить от вас то, чего я получить не могу.

— Что именно?

Он посмотрел прямо на меня.

— Семь лет памяти.

От этих слов по коже прошёл холодок, хотя в комнате было тепло.

— Вы ревновали?

Уголок его рта дёрнулся.

— Похоже на то.

— Мы женаты два дня.

— Я умею считать.

— И это кажется вам нормальным?

— Нет.

Ответ снова застал меня врасплох.

Ортан вздохнул.

— Агния, я могу придумать красивое объяснение. Сказать, что защищал дом, договор или женщину, за безопасность которой теперь отвечаю. Часть этого будет правдой. Но если убрать всё удобное, останется простая вещь: мне не понравилось, что Кросс продолжает занимать в вашей жизни место, которое я не могу контролировать. И вместо того чтобы признать это, я решил контролировать письмо.

Я смотрела на него, не зная, чего во мне больше — гнева или растерянности.

Леонард годами объяснял каждое своё решение заботой, пока граница между любовью и властью не исчезла.

Ортан за несколько минут сам назвал своё поведение тем, чем оно было.

Это не отменяло поступка.

Но не давало мне удобной возможности сделать из двух мужчин одинаковых людей.

— Вы знали, что в нашем договоре есть отдельная строка о моей свободе решений.

— Да.

— Сами её согласовали.

— Да.

— А потом в первый же день нарушили смысл договора.

— Получается, так.

— Вы хотя бы понимаете, насколько это плохо?

— Настолько, что если сейчас захотите расторгнуть договор, Харса оформит всё без спора.

Этого я не ожидала.

— Вы серьёзно?

— Да.

— И позволите мне уйти?

— В договоре написано, что вы можете уйти.

— Я спрашиваю не о бумаге.

Он некоторое время смотрел на меня.

— Я не имею права удерживать вас из-за собственной ошибки.

Гнев никуда не исчез.

Однако теперь под ним появилось что-то ещё, и мне это не нравилось. Было значительно проще злиться на человека, который защищается и доказывает свою правоту.

— Где остальные письма?

Ортан сразу понял вопрос.

— Какие?

— За последние два дня наверняка приходило не только это.

— Вам — ещё три.

Я почувствовала новый прилив ярости.

— Три?

— Два из канцелярии и одно от Эммы.

— И вы их тоже читали?

— Нет.

— Где они?

— Внизу. После письма Кросса я распорядился пока складывать всю корреспонденцию на ваше имя отдельно.

— Не передавая мне.

— Да.

Я закрыла глаза.

— Господи, Ортан.

— Знаю.

— Нет, вы совершенно не знаете, потому что иначе не произнесли бы это так спокойно.

— Я говорю спокойно, чтобы не начать оправдываться.

— А хочется?

— Очень.

Это почти выбило из меня следующую реплику.

Он повернулся к двери.

— Подождите здесь.

— Я никуда не собираюсь.

Ортан вышел.

Вернулся через несколько минут с тремя конвертами и тонкой папкой. Все печати были целы.

Он положил письма передо мной.

— От Эммы. Из королевской канцелярии. Из торгового совета.

Я проверила печати.

Ни одна не была вскрыта.

— А это?

Он положил рядом папку.

— Правило для ворот и внутренней канцелярии. Я только что написал.

— Какое правило?

— Всё, что приходит на имя Агнии Кервен, передаётся Агнии Кервен закрытым. Независимо от отправителя.

— Даже если письмо будет от Леонарда?

— Да.

— Даже если вы решите, что внутри опасность?

— Тогда я скажу вам, что думаю об опасности, и предложу проверить письмо способом, который не требует читать его без вашего согласия.

— А если я откажусь?

Ортан выдохнул.

— Тогда вы имеете право сделать плохой выбор.

Я посмотрела на него.

Он повторил собственную вчерашнюю фразу без улыбки.

— Вы быстро учитесь.

— Иногда приходится.

— И всё?

— Нет.

Он снял с пояса небольшую металлическую пластину с гербом Грейров и положил рядом с папкой.

— Это знак главы дома. Без него никто не может изменить правила внутренней почты. Пока вы живёте здесь, пластина будет у Харсы.

— Почему?

— Потому что сегодня я уже доказал, что мне нельзя давать возможность передумать за вас.

Я не смогла сразу ответить.

— Ортан...

— Не нужно сейчас меня прощать.

— Я и не собиралась.

— Хорошо.

В голосе появилось что-то похожее на привычную сухую насмешку, но она быстро исчезла.

— Я прочитал чужое письмо и скрыл его. Причина не имеет значения для самого поступка. Я больше этого не сделаю.

— Вы можете обещать что угодно.

— Могу.

— Леонард тоже обещал.

— Тогда не верьте обещанию.

Я нахмурилась.

— Что?

— Смотрите, выполню ли.

Эта фраза осталась между нами.

Мне захотелось возразить, но нечего было.

Я взяла письмо Эммы. Печать действительно оставалась целой.

— Я сейчас хочу побыть одна.

— Хорошо.

Ортан направился к двери.

— И Ортан.

Он остановился.

— Да?

— Если ещё раз откроете моё письмо, я не буду обсуждать причины.

— Справедливо.

— И что тогда?

— Скорее всего, Харса сама вынесет мои вещи из дома.

Я невольно усмехнулась.

— Ваши?

— Вы же сможете расторгнуть договор. Дом мой, но Харса в гневе забывает такие детали.

Он вышел прежде, чем я успела улыбнуться сильнее.

Я осталась одна с четырьмя письмами.

Первым открыла письмо Эммы.

Подруга писала, что получила моё сообщение, всё запомнила и в случае необходимости готова лично явиться в представительство, хотя орки у ворот ей не нравятся, потому что «смотрят так, словно заранее знают, сколько неприятностей я собираюсь устроить».

Я рассмеялась.

В конце она добавила:

«Если хочешь, приеду завтра. Если не хочешь — не приеду. Видишь, я тоже учусь спрашивать».

Я провела пальцем по строке.

Потом открыла письма из канцелярии. Оба оказались рабочими: подтверждение моего участия в восточных переговорах и уведомление, что корона принимает орочий брачный договор к рассмотрению, но человеческий статус прежнего брака будет обсуждаться отдельно.

Ничего страшного.

Ничего, от чего требовалось спасать меня.

Последним я снова развернула письмо Леонарда.

Слова о пустом месте на книжной полке задели сильнее при втором чтении. Я представляла наш кабинет, видела полки, стол, окно в сад. Знала точное место, где стояли словари, присланные вчера вместе с сундуками.

Леонард был прав в одном.

Хорошие годы существовали.

Если я превращу всё прошлое в ложь только для того, чтобы легче уйти, это будет ещё одной формой потери памяти — только на этот раз добровольной.

Я не хотела больше ничего терять.

Даже любовь, которая закончилась неправильно.

Ближе к вечеру я вышла из комнаты.

Ортан находился во дворе. Он разговаривал со старшим стражем возле ворот, и, увидев меня, не подошёл.

Только кивнул.

Я ответила тем же.

На этом всё могло закончиться.

Часть меня хотела именно этого: несколько дней холодной вежливости, исключительно рабочие разговоры, никаких попыток доверять человеку, который слишком быстро повторил самый болезненный поступок Леонарда.

Только наша следующая встреча произошла уже через час.

На совещании по восточному соглашению.

Я вошла и обнаружила, что моё место остаётся там же, где утром. На столе лежали бумаги, рядом — запечатанный конверт.

Ортан сидел напротив.

— Это пришло десять минут назад.

Я посмотрела на печать.

Леонард.

— Вы не открыли?

— Нет.

— Даже не посмотрели на свет?

— Нет.

— Не попросили орочьего писца прочитать через бумагу?

— У нас нет таких писцов.

— Жаль.

— Я тоже подумал, что было бы удобно.

В голосе не прозвучало раздражения на мою проверку.

Я взяла письмо и положила рядом со своими бумагами.

— Не будете читать?

— После совещания.

— Хорошо.

И больше он не посмотрел на конверт.

Переговоры продолжались два часа.

В середине встречи возник спор, и один из орочьих представителей произнёс фразу, которую можно было перевести двумя способами. Один звучал жёстко и мог сорвать договор, второй сглаживал смысл, но искажал намерение.

Я объяснила Ортану оба варианта.

— Какой выбрали бы вы? — спросил он.

— Если вам нужен красивый договор, второй. Если работающий — первый и затем десять минут объяснений.

— Тогда первый.

— Люди будут недовольны.

— Переживут.

Я перевела точно.

Люди действительно оказались недовольны.

Через десять минут мы всё ещё спорили, через двадцать нашли формулировку, устраивавшую обе стороны.

Когда встреча закончилась, Ортан первым собрал свои бумаги.

— Спасибо.

— За что?

— За то, что не сделали меня удобнее для второй стороны.

Фраза была случайной.

Мы оба это поняли.

Он посмотрел на меня.

— Плохой выбор слов.

— Очень.

— Простите.

Я убрала документы в папку.

— Зато смысл верный.

Мы вышли в коридор.

Несколько шагов прошли молча.

— Ортан.

— Да?

— Почему вам так важно было не отдавать мне письмо?

Он остановился.

— Я уже ответил.

— Частично.

— Что ещё хотите знать?

Я прислонилась плечом к стене.

— Вы сказали, что ревновали. Не уверена, что верю.

— Это оскорбительно.

— Мы знакомы слишком мало.

— Для хорошего решения — мало. Для плохой эмоции иногда достаточно.

— Значит, действительно ревновали.

— Да.

Ответ прозвучал без попытки превратить его в признание.

Мне стало неловко.

— К кому? К Леонарду?

— К человеку, который знает, какую чашку вы любите, какие книги положить в ваш сундук и какой момент семилетней давности вспомнить в письме, чтобы вы остановились на одной строчке.

Я смотрела на него.

— Вы многое заметили.

— Работа главы рода состоит в основном из того, чтобы замечать вещи, о которых другие предпочитают молчать.

— И после этого принимать решения за них?

— Иногда.

В его голосе появилась горечь.

Я вспомнила слова Харсы: Ортан научился.

— Поэтому она сказала, что вы не всегда были таким.

Он понял, о ком я говорю.

— Харса когда-нибудь научится не обсуждать меня?

— Вряд ли.

— Я тоже так думаю.

Мы снова пошли по коридору.

— Расскажете? — спросила я.

— Не сегодня.

На этот раз я не стала настаивать.

Возле лестницы Ортан остановился.

— Я ещё должен вам кое-что.

— Что?

— Извинение без объяснений.

Я подняла брови.

— Разве предыдущих было мало?

— Я много объяснял, почему сделал то, что сделал. Даже когда говорил, что не оправдываюсь.

Он повернулся ко мне.

— Агния, я прочитал ваше письмо без разрешения и потом скрыл его, хотя вы прямо сказали, что хотите получать письма Кросса. Я нарушил ваше доверие. Мне жаль. Больше этого не повторится.

Я почувствовала, что гнев, который держался во мне с утра, наконец перестал быть острым.

Не исчез.

Но изменился.

— Хорошо.

— Это значит, что вы меня простили?

— Это значит, что я услышала.

— Справедливо.

Я пошла вверх.

Ортан остался внизу.

В своей комнате я открыла второе письмо Леонарда.

Оно оказалось ещё короче первого.

«Агния, я получил подтверждение, что орочий договор зарегистрирован. Завтра человеческий совет потребует моего объяснения. Я не собираюсь оспаривать то, что ты подписала добровольно. Буду оспаривать только прекращение нашего брака без отдельного разбирательства, потому что закон этого требует от меня как от представителя рода. Если ты захочешь присутствовать, я не стану возражать. Если не захочешь — не приходи».

Ни воспоминаний.

Ни просьб.

Только в конце:

«Я не знаю, как правильно отпускать человека, которого шесть раз не сумел отпустить. Видимо, придётся учиться с первого раза».

Я закрыла глаза.

Ненавидеть его было невозможно.

Простить — тоже.

Наверное, самое тяжёлое находилось именно между этими двумя состояниями.

Я могла помнить человека, который смеялся со мной на кухне маленького дома, и одновременно человека, который шесть раз возвращал меня туда, откуда я хотела уйти.

Оба были Леонардом.

Обе женщины были мной.

Я сложила письмо и убрала его к остальным.

Стемнело.

Через некоторое время в дверь постучали.

— Кто?

— Ортан.

Я помедлила.

— Входите.

Он появился с небольшим деревянным ящиком.

— Это ещё письма?

— Нет. Если бы были, держал бы их на вытянутых руках и при двух свидетелях.

Я не удержалась от улыбки.

— Что тогда?

— Ваша рабочая печать.

Он поставил ящик на стол.

Внутри лежала новая металлическая печать переводчика с моим именем.

Агния Кервен.

— Зачем?

— С завтрашнего дня все переводы для переговоров должны подтверждаться вами лично. Канцелярия прислала старую форму с фамилией Кросс. Я заказал новую.

Я взяла печать.

— Вы решили за меня, какую фамилию использовать?

Его лицо изменилось.

Я выдержала несколько секунд и рассмеялась.

— Это была шутка.

— Очень плохая.

— Я учусь у вас.

— Тогда у меня серьёзные проблемы.

Я провела пальцем по буквам.

— Спасибо.

— Если хотите другую фамилию, переделаю.

— Эту хочу.

Ортан кивнул.

Он собирался уйти, но я остановила его:

— Подождите.

— Да?

Я указала на кресло.

— Сядьте.

Он сел.

Я осталась возле стола с новой печатью в руках.

— Вы сказали, что если я захочу расторгнуть договор из-за письма, не станете мешать.

— Да.

— И не боялись, что я действительно это сделаю?

Ортан усмехнулся.

— Боялся.

— Но всё равно сказали.

— Да.

— Почему?

— Потому что иначе извинение ничего не стоило бы.

Ответ был настолько простым, что я долго молчала.

— Я пока не хочу расторгать договор.

— Хорошо.

— И не хочу, чтобы вы снова начинали вести себя со мной осторожно только потому, что допустили ошибку.

— Что значит осторожно?

— Не спрашивать о работе, соглашаться со всем, избегать споров.

— Это было бы тяжело.

— Вот и не надо.

— Принято.

Молчание между нами впервые не казалось неловким.

Я посмотрела на Ортана внимательнее. На густые тёмные волосы, которые к вечеру начали выбиваться из ремешка, на маленький старый шрам возле подбородка, на один клык, чуть короче второго. Несколько дней назад всё это было набором деталей внешности человека, с которым мне приходилось работать.

Теперь я знала ещё кое-что.

Он способен ошибиться.

Способен перейти границу, если решит, что защищает.

И способен признать это прежде, чем вынудит меня доказывать, что граница вообще существовала.

Это не делало его безопасным навсегда.

Но позволяло попробовать довериться снова.

— Что? — спросил он.

Я поняла, что смотрю слишком долго.

— Думаю.

— Опасное занятие.

— Особенно рядом с вами.

— Уже убедился.

Я взяла письмо Леонарда со стола.

— Хотите знать, что он написал?

Ортан напрягся.

— Если вы хотите рассказать.

— Он написал, что не будет оспаривать добровольность моего договора. Только человеческое прекращение брака.

— Разумно.

— И что не знает, как правильно отпустить человека, которого шесть раз не сумел отпустить.

Ортан отвёл взгляд.

— Что?

— Ничего.

— Вы умеете произносить «ничего» так, что сразу понятно обратное.

— Профессиональная привычка главы рода.

— Говорите.

Он помолчал.

— Вам больно его читать.

Это был не вопрос.

— Да.

— И всё равно хотите получать письма.

— Да.

— Понимаю.

— Правда?

— Нет. Но принимаю.

Я усмехнулась.

— Так честнее.

— Стараюсь.

Он поднялся.

Я тоже встала.

Вопрос появился неожиданно, но после сегодняшнего разговора не отпускал.

— Ортан.

— Да?

— А если вы ошибаетесь во мне?

— В каком смысле?

— Вы заключили этот договор, дали защиту, теперь ещё и работу. Что, если через неделю я прочитаю очередное письмо Леонарда, вспомню то, что потеряла, и решу, что хочу обратно?

Лицо Ортана стало серьёзным.

Я продолжила:

— Что, если выяснится, что я всё ещё люблю его достаточно, чтобы простить? Что, если наши семь лет окажутся для меня важнее последних месяцев? Вы ведь понимаете, что такое возможно.

— Понимаю.

— И что тогда будет с вашим договором?

— Вы имеете право расторгнуть его.

— Я знаю, что написано в договоре. Я опять спрашиваю вас.

Он смотрел на меня несколько долгих секунд.

— Вы хотите знать, стану ли я вас останавливать?

— Да.

— Нет.

— Даже после того, что произошло сегодня?

— Особенно после того, что произошло сегодня.

Я сжала письмо в руке.

— А если после этих писем я захочу вернуться к нему?

Ортан ответил без паузы:

— Тогда я сам открою тебе ворота.