— Что именно я уже делала? — спросила я.

Леонард не ответил сразу. Он стоял в нескольких шагах от меня, сохраняя расстояние, которое сам же обещал не сокращать, и впервые за семь лет мне казалось, что мы разговариваем не как супруги. Между нами лежал договор с золотым знаком Грейров, за спиной Ортана ожидал страж, а возле стола замерла Харса, всё ещё державшая в руках футляр с родовой печатью. Леонард видел всё это и, похоже, понимал, что привычного разговора наедине сегодня не будет.

— Два года назад ты искала способ воспользоваться орочьим правом, — произнёс он наконец. — Ты узнала, что вступление в признанный род может разорвать человеческие семейные обязательства, и решила, что это выход.

Я вспомнила собственную уверенность несколько часов назад, когда шла по улице и перебирала варианты. Мысль о брачном договоре показалась мне тогда неожиданной, почти отчаянной, а теперь Леонард утверждал, что я уже приходила к тому же решению.

— К кому я обращалась?

— До договора дело не дошло.

— Это не ответ.

— Ты собиралась встретиться с представителем западного орочьего дома. Я узнал об этом раньше, чем встреча состоялась.

Ортан, до сих пор молча наблюдавший за ним, слегка нахмурился.

— Откуда?

Леонард посмотрел на него.

— Вы полагаете, я обязан отчитываться перед вами о событиях двухлетней давности?

— Вы сами вошли сюда и объявили, что моя жена уже пыталась воспользоваться тем же законом. Теперь либо объясняйте полностью, либо прекращайте разговор.

Слова «моя жена» задели меня неожиданно. В них не было собственнической интонации, которой я начала бояться в любом подобном выражении. Ортан обозначал правовое положение, возникшее несколько минут назад, и всё же мне понадобилось усилие, чтобы не посмотреть на него.

Леонард заметил мою реакцию. Его лицо оставалось спокойным, но я слишком хорошо знала мужа, чтобы не увидеть, как напряглась линия рта.

— Тогда она ещё не дошла до представительства, — сказал он. — Я приехал к ней раньше.

— И после этого она забыла, что собиралась заключить договор? — спросил Ортан.

Леонард перевёл взгляд на меня.

— После этого Агния вспомнила, почему всё началось.

— Неправда.

Я произнесла это сразу, хотя никаких доказательств у меня не было. Внутри поднялось знакомое раздражение, то самое, которое всегда появлялось, когда Леонард рассказывал мне мою собственную жизнь так уверенно, что спорить становилось трудно.

Однако сегодня он не стал поправлять меня или доказывать свою правоту.

— Ты уверена?

— Я уверена, что сейчас не помню ничего из того, о чём ты рассказываешь. Поэтому не смей подавать это как окончательную истину.

Леонард едва заметно кивнул.

— Справедливо.

Его спокойствие раздражало сильнее, чем спор.

Я ожидала, что он будет требовать, обвинять, убеждать меня немедленно вернуться домой. Вместо этого Леонард говорил мягко и смотрел так, как смотрел много лет назад, когда я после смерти тёти не могла заставить себя разобрать её вещи. Тогда он несколько дней не задавал вопросов и просто находился рядом, пока я сама не заговорила.

Теперь то же терпение пугало.

— Ты сказал, что хотел сохранить мне жизнь, — напомнила я. — Объясни.

Леонард опустил глаза на договор.

— Не здесь.

— Здесь.

— Агния, это касается того, что произошло задолго до нынешних событий. Я не хочу обсуждать это перед посторонними.

— Посторонним ты называешь человека, с которым я только что заключила брачный договор?

По его лицу прошла тень.

— Я называю посторонним человека, которого ты знаешь несколько дней переговоров и несколько сегодняшних часов.

— А тебя я знаю семь лет и теперь не могу поручиться даже за то, что помню эти семь лет правильно.

Эти слова попали в цель. Леонард отвернулся, впервые за весь разговор позволив себе показать боль открыто.

Мне стало горько от того, что я всё ещё реагировала на неё. Какая-то часть меня немедленно захотела смягчить фразу, хотя другая уже понимала: возможно, именно эта привычка заставляла меня отступать раньше.

Ортан не вмешивался. Он не спрашивал, почему я колеблюсь, не напоминал о договоре и не пытался встать рядом, изображая защитника. Его присутствие ощущалось постоянным, но выбор разговаривать с Леонардом оставался моим.

— Хорошо, — сказал Леонард, снова повернувшись ко мне. — Тогда здесь.

Он медленно расстегнул внутренний карман сюртука.

Орочий страж сразу напрягся, однако Леонард остановил движение и посмотрел на Ортана.

— Там бумаги.

— Доставайте.

Я ожидала увидеть какой-нибудь официальный документ, подтверждение из старого дома Кроссов или очередное свидетельство о зеркале. Вместо этого Леонард вынул небольшой конверт, потемневший по краям от времени.

Я узнала бумагу ещё до того, как он протянул её.

Такими листами мы пользовались в первые годы брака. Денег тогда было мало, и я покупала дешёвую писчую бумагу у старика возле южного рынка. Она была шероховатой, с маленькими тёмными вкраплениями, а однажды я купила сразу несколько пачек, потому что торговец собирался закрывать лавку.

Леонард положил конверт на край стола.

— Ты написала это через полтора года после нашей свадьбы.

Я не прикоснулась.

— Откуда оно у тебя?

— Ты отдала его мне сама.

— И хранил все эти годы?

— Да.

— Почему?

Он посмотрел на меня.

— Потому что ты попросила сохранить.

Слова были простыми. В них не содержалось ничего угрожающего, но мне захотелось отойти от стола.

Леонард понял и не стал подталкивать письмо ближе.

— Прочитай, когда захочешь.

— Я хочу сейчас.

Я взяла конверт.

На лицевой стороне стояло его имя.

Леонарду.

Почерк был мой, но другой, более молодой. Буквы крупнее, нажим сильнее, а заглавная «Л» в его имени украшена длинной линией, которую я перестала выводить много лет назад. Когда-то Эмма смеялась, что по моим письмам мужу можно определять настроение: чем сильнее я была влюблена, тем больше завитков появлялось вокруг его имени.

На этом конверте их было два.

Я ненавидела их.

Не потому, что сомневалась в почерке, а потому, что женщина, написавшая эти два глупых завитка, явно любила адресата.

— Открой, — попросил Леонард.

— Не торопи меня.

— Я не тороплю.

Пальцы плохо слушались. Печать давно была сломана, поэтому конверт открылся легко. Внутри оказался сложенный лист.

Первая строка ударила сильнее, чем я ожидала.

«Леонард, пожалуйста, не сердись, что я снова передумала».

Я задержала дыхание и продолжила.

«Вчера я сказала, что справлюсь сама, но это неправда. Я не справляюсь. Каждую ночь мне снится одно и то же, а днём я жду, что снова увижу это перед собой. Ты говорил, что зеркало может забрать воспоминание, если я сама попрошу. Я прошу».

Дальше буквы становились неровнее.

«Я знаю, что ты против. Я знаю, почему ты боишься. Но я больше не могу жить с этим воспоминанием. Если его можно убрать и оставить всё остальное, сделай это. Я хочу снова проснуться и не ждать, что та ночь вернётся вместе со мной».

Я перестала читать.

В комнате было душно, хотя окно за спиной Ортана оставалось открытым.

— Что за ночь? — спросила я.

Леонард покачал головой.

— Не сейчас.

— Ты только что принёс письмо как доказательство, а теперь отказываешься объяснить главное?

— Потому что я не знаю, что произойдёт, если расскажу всё сразу.

— Удобно.

— Агния, я говорю правду.

— Ты говорил правду и вчера, когда утверждал, что мой забытый дневной разговор был мелочью?

Он закрыл глаза.

Ответ я получила ещё до того, как он заговорил.

— Вчера я испугался.

— Чего?

— Что всё начинается снова.

Я смотрела на мужа и чувствовала, как гнев перемешивается с растерянностью. Письмо в руках существовало. Оно было написано задолго до шести попыток уйти, о которых я узнала вчера. Если дата верна, зеркало вошло в нашу жизнь почти в самом начале брака.

И, судя по словам на листе, первой попросила об этом я.

— Ты утверждаешь, что в первый раз сделал это с моего разрешения?

— Да.

— Что именно ты сделал?

Леонард ответил не сразу.

— Забрал одно воспоминание.

— Какое?

— О несчастье, после которого ты несколько месяцев не могла жить прежней жизнью.

— Я хочу знать, что произошло.

— А я хочу, чтобы ты сначала решила, действительно ли готова это вернуть.

— Ты опять решаешь за меня.

— Нет. Сейчас я как раз отказываюсь решать.

Леонард говорил всё тем же спокойным голосом, но впервые в нём появилась усталость. Он выглядел старше, чем вчера за ужином. Я заметила морщину возле глаза, которую раньше не замечала, и подумала, что, возможно, он годами носил часть моей жизни, о существовании которой я не знала.

Эта мысль не оправдывала его.

Она только делала всё запутаннее.

— Хорошо, — сказала я. — Допустим, первое воспоминание я сама попросила убрать. Как это связано с шестью попытками уйти за последний год?

Леонард посмотрел на письмо в моих руках.

— Напрямую.

— Объясни.

— После первого раза всё действительно изменилось. Ты снова начала работать, вернулась к людям, перестала просыпаться от каждого звука. Мы были счастливы, Агния. Ты это помнишь.

— Помню.

— Потому что эти годы были настоящими.

Я стиснула лист.

— Не используй мои хорошие воспоминания как доказательство собственной невиновности.

— Я и не использую. Я пытаюсь объяснить, почему, когда всё началось снова, я не сразу понял, что делаю неправильно.

Ортан чуть заметно выпрямился.

Леонард посмотрел на него, но продолжил обращаться только ко мне.

— Пять лет после первого обряда ты почти не вспоминала ту ночь. Потом появились обрывки. Сначала редкие. Ты решила, что это обычные сны. Затем начала искать объяснение и добралась до зеркала.

— И захотела уйти от тебя?

— Сначала нет.

— А потом?

— Потом ты решила, что я скрывал от тебя существование зеркала.

— Разве не скрывал?

— Скрывал.

Это признание оказалось неожиданным.

Леонард не попытался смягчить слово.

— Почему?

— Потому что ты просила.

— Покажи, где я это просила.

— В другом письме.

— У тебя их много?

В моём голосе появилась горечь.

Леонард не обиделся.

— Несколько.

— Очень удобно хранить письменные разрешения от женщины, которая потом ничего не помнит.

Харса, до этого молчавшая, чуть повернула голову в его сторону. Ортан же сохранял неподвижность, но по его лицу я поняла: эту мысль он тоже отметил.

Леонард медленно выдохнул.

— Я знал, что однажды ты можешь сказать именно это.

— И всё равно продолжал.

— Да.

Одно слово.

Без оправдания.

Впервые за разговор мне захотелось, чтобы он начал защищаться. Чтобы сказал, что другого выхода не было, что зеркало само действовало, что случилась ошибка. Тогда я смогла бы злиться проще.

Леонард только признал.

— После первого раза ты оставила мне инструкции, — продолжил он. — Ты боялась, что воспоминание вернётся и снова разрушит тебя. Просила не рассказывать о нём, если сама начнёшь искать прошлое в состоянии страха. Тогда мне казалось, что я выполняю твою волю.

— А когда мне стало казаться иначе?

Он не ответил.

Я подошла ближе к столу.

— Когда я впервые сказала тебе, что больше не хочу забывать?

Тишина длилась несколько секунд.

— Прошлой осенью.

Слова ударили сильнее всего, что было сказано до этого.

— То есть до первой попытки уйти из моего письма?

— Да.

— Я сказала тебе остановиться?

— Ты сказала, что хочешь вернуть всё.

— А ты?

Леонард смотрел на меня.

— Я испугался того, что произойдёт, если память вернётся полностью.

— Поэтому решил, что моё «хочу» больше ничего не значит?

— Я думал, что говорит страх.

Я рассмеялась, но в смехе не было веселья.

— Вот и всё.

— Нет.

— Именно всё, Леонард. Ты можешь принести сто писем, в которых двадцатипятилетняя Агния просит помочь ей забыть одну ночь. Ни одно из них не даёт тебе права через пять лет не услышать женщину, которая говорит, что хочет помнить.

Он побледнел.

— Я понимаю это теперь.

— Теперь?

— Да.

— После шести попыток уйти?

— После того как увидел, что ты действительно начала бояться меня.

Эта фраза остановила меня.

В его голосе не было ни гордости, ни раздражения. Только тяжёлое признание.

— Когда? — спросила я.

— Вчера.

Я вспомнила спальню. Его рука потянулась к кольцу, а я отдёрнулась после вспышки памяти.

— До вчера ты не понимал?

— Я видел злость. Подозрения. Видел, как ты снова искала зеркало, спорила, собирала вещи. Каждый раз убеждал себя, что это возвращается старое состояние и что утром ты снова станешь собой.

— «Собой» в твоём понимании была женщина, которая оставалась с тобой.

Леонард отвёл взгляд.

Этого оказалось достаточно.

— Ты хоть слышишь себя?

— Слышу.

— Тогда скажи, в какой момент помощь превратилась в то, что ты делал последний год.

— Я не знаю.

Ответ оказался таким простым и таким страшным, что несколько мгновений никто не говорил.

Ортан первым нарушил молчание.

— Первое согласие подтверждает первый случай.

Леонард посмотрел на него.

— Я не разговариваю с вами.

— А я разговариваю с вами. Письмо доказывает, что Агния однажды попросила забрать конкретное воспоминание. Оно не подтверждает права делать это позже против её воли.

— Вы прочитали две страницы моей жизни и решили, что понимаете её лучше меня?

— Нет.

Ортан ответил без раздражения.

— Именно поэтому я ничего не решаю.

Леонард усмехнулся.

— Вы уже женились на моей жене.

— Она пришла сама. Условия назвала сама. Прочитала договор сама и подписала его после того, как я отдельно предложил ей уйти.

Я заметила, как Леонард посмотрел на меня.

В его взгляде было столько боли, что пришлось напомнить себе: именно этого он когда-то не позволил сделать мне.

Уйти, когда я сама решила.

— Ты действительно хочешь остаться здесь? — спросил он.

Я не ответила сразу.

Вчера вопрос показался бы простым. Сегодня в моей руке находилось письмо, способное изменить представление о начале всей истории. В первый раз Леонард не украл воспоминание. Я сама попросила его забрать.

Но в шести последних попытках уйти оставалось другое: я просила вернуть себе право помнить, а он решал, что знает лучше.

Две правды существовали одновременно.

И ни одна не отменяла другую.

— Я хочу узнать, что произошло той ночью, — сказала я.

На лице Леонарда появилась надежда.

— Тогда пойдём домой. Я покажу тебе всё, что сохранил.

Слово «домой» отозвалось болью.

До вчерашнего дня существовал только один дом — наш. Спальня, кабинет, сад, лестница со скрипучей ступенью. В нём лежали мои книги, висели мои платья, стояла чашка с трещиной, которой я пользовалась вопреки тому, что Леонард несколько раз пытался её выбросить.

Если я скажу «да», через час снова окажусь там.

Рядом с человеком, которому всё ещё не могла доверять свою память.

Я посмотрела на серебряное кольцо, лежавшее в кармане. Затем на письмо.

— Ты сможешь вернуть воспоминание без зеркала?

— Нет.

— Значит, хочешь снова привести меня туда.

— Я не прикоснусь к тебе без разрешения.

— Вчера тоже собирался только поправить кольцо.

Он опустил глаза.

— Вчера я не знал, что ты всё вспомнишь от одного касания.

— Но собирался коснуться.

Леонард не стал отрицать.

Внутри меня что-то окончательно встало на место.

— Я не пойду.

Он поднял голову.

— Агния...

— Я прочитаю письма. Выслушаю тебя. Возможно, когда-нибудь сама захочу увидеть то воспоминание. Но я не вернусь сейчас в дом и не встану перед зеркалом только потому, что ты обещаешь быть осторожным.

— Я могу принести всё сюда.

— Принеси.

Ответ явно застал его врасплох.

— Ты позволишь мне вернуться?

— Если Ортан позволит войти.

Теперь оба мужчины посмотрели друг на друга.

Ортан пожал плечом.

— Если Агния захочет вас видеть, вас впустят.

Леонард сжал челюсть.

Мне захотелось сказать, что это не попытка унизить его. Однако я промолчала. Последний год моей жизни, судя по записям, состоял из попыток учитывать его чувства раньше собственных границ.

— И зеркало? — спросил Леонард.

— Останется там, где находится.

— Ты не понимаешь...

— Возможно. Но сегодня я выбираю так.

Он отвернулся к окну.

Долгое время я видела только его профиль. Семь лет назад я знала каждую перемену в этом лице и могла по одному взгляду понять, когда он злится, когда устал, когда пытается скрыть улыбку. Сейчас казалось, что между нами находится целая жизнь, значительную часть которой он помнил один.

— Хорошо, — сказал Леонард.

Я даже не сразу поверила.

— Хорошо?

— Я принесу остальные письма.

— Сегодня?

— Если позволишь.

— Позволю.

Он поправил манжету, и этот привычный жест внезапно напомнил вчерашний вечер. Тогда я ещё не знала о зеркале, а Леонард сидел напротив и шутил о моих словарях.

Прошло меньше двух суток.

— Есть ещё кое-что, — сказал он.

Я напряглась.

— Что?

— Ты спросила, что за несчастье произошло тогда. Я не стану сейчас рассказывать подробности, раз ты решила, что не готова возвращать память, но одно должна знать.

— Говори.

— Оно связано не только с тобой.

Я ждала продолжения.

— И не только со мной.

— Кто ещё?

— Когда будешь готова, узнаешь.

Раздражение вспыхнуло мгновенно.

— Леонард...

— Агния, я не пытаюсь тебя мучить. Если назову человека или место, память может начать возвращаться сама. Такое уже случалось.

Я вспомнила зелёное платье и вспышку в спальне. Потом старое зеркало, которое вернуло целую сцену.

Возможно, здесь он не лгал.

От этого было ещё хуже.

— Тогда больше ничего не говори.

Леонард кивнул.

Он мог бы уйти после этого, однако продолжал стоять, словно ждал чего-то ещё.

Наконец я поняла.

— Ты всё ещё хочешь, чтобы я вернулась с тобой.

— Да.

Честность обезоружила.

— После всего, что я сказала?

— Особенно после этого.

— Почему?

Его глаза потемнели.

— Потому что я люблю тебя.

Я закрыла глаза на мгновение.

Никогда прежде эти слова не причиняли боли.

Леонард говорил их редко. Не из тех мужчин, которые повторяют признания ежедневно; вместо этого он приносил мне редкую книгу, которую случайно увидел в лавке, переносил совещание, чтобы встретить после поездки, или молча садился рядом, если понимал, что мне плохо.

Я верила его любви.

Кажется, верила до сих пор.

— Это ничего не меняет, — сказала я.

— Знаю.

— Если любишь, почему сделал то, что сделал?

Он долго подбирал ответ.

— Потому что однажды увидел, как ты просишь забрать у тебя один день, и решил, что любовь даёт мне право спасать тебя от всего, что причиняет такую же боль. Потом перестал замечать разницу между тем, о чём ты просишь, и тем, чего хочу я.

Вот теперь в его голосе появилась трещина.

Мне не стало легче.

Зато впервые за двое суток я услышала от него фразу, которая не оправдывала произошедшее заботой.

Леонард медленно отступил к двери.

— Я принесу письма.

— И больше ничего.

— И больше ничего.

Он посмотрел на Ортана.

— Я вернусь вечером.

— Если Агния подтвердит, что хочет вас видеть, — ответил тот.

На этот раз Леонард не стал спорить.

Когда дверь за ним закрылась, я ещё некоторое время смотрела на неё. Всё внутри ожидало, что он вернётся, потребует закончить разговор или позовёт меня следом. Вместо этого за стеной послышались шаги, затем приглушённые голоса у лестницы, и через несколько минут во дворе закрылись ворота.

Только тогда я заметила, как сильно устала.

Харса первой нарушила молчание.

— Мне принести новый экземпляр договора?

Я посмотрела на неё.

— Зачем?

— Если после этого разговора вы захотите воспользоваться правом расторгнуть его сегодня.

Ортан повернул голову в её сторону, но ничего не сказал.

Вчера меня удивило бы, что расторжение предлагают через полчаса после заключения брака. Сейчас в этом была почти болезненная логика.

— Не хочу.

Харса кивнула, словно ответ был обычной деловой деталью.

— Тогда я распоряжусь насчёт комнаты.

Она собрала бумаги и вышла, оставив нас с Ортаном.

Он вернулся к столу и аккуратно сложил карты, которые так и не успел убрать перед моим приходом. Я ждала вопросов.

Их не последовало.

— Вы ничего не скажете? — не выдержала я.

— О чём?

— О письме.

— Оно написано вами?

— Похоже.

— Тогда вы узнаете это лучше меня.

— Вы не хотите сказать, что Леонард лжёт?

Ортан положил последнюю карту в кожаную папку.

— Я не знаю.

— Очень удобно.

— Зато честно.

Я подошла к окну.

Во внутреннем дворе двое орков тренировались с деревянными клинками. Возле стены всё ещё возились с седлом, а молодой страж, пропустивший меня утром, теперь помогал перетаскивать ящик. Чужая жизнь продолжалась независимо от того, что мой брак только что окончательно раскололся на воспоминания, письма и неизвестную ночь.

— Если письмо настоящее, в первый раз я сама попросила его, — сказала я.

— Да.

— И это не меняет вашего мнения?

— Какого именно?

— Обо мне. О нём. Об этом договоре.

Ортан опёрся ладонями о стол.

— Я не успел составить окончательное мнение ни о вас, ни о Кроссе. Договор заключил потому, что условия выгодны обоим и вы попросили защиту. Письмо ничего не меняет в том факте, что сегодня вы пришли сюда по собственной воле.

— А если завтра вспомню всё и решу, что Леонард прав?

— Тогда решите.

— И что будете делать вы?

Ортан некоторое время смотрел на меня, и в его взгляде не было ни раздражения, ни жалости.

— Сначала задам один вопрос.

— Какой?

— Вы хотите уйти с ним сейчас?

Я ожидала чего угодно, только не этого.

Вопрос оказался настолько простым, что вся сложность последних часов на мгновение отступила.

Я могла думать о письме.

О первой просьбе.

О той ночи, которую не помнила.

О том, любил ли Леонард меня, когда делал это впервые, и когда именно любовь превратилась в право распоряжаться моей памятью.

Но Ортан спрашивал о настоящем.

Хочу ли я сейчас открыть дверь, догнать мужа и вернуться домой?

Я представила спальню.

Серебряное кольцо.

Старое зеркало под тёмной тканью.

Леонарда, который однажды услышал моё «хочу помнить» и решил, что это говорит страх.

Ответ пришёл без борьбы.

— Нет.

Ортан кивнул.

— Тогда остаётесь.

— И всё?

— Что ещё должно произойти?

— Не знаю. Я ожидала, что вы будете убеждаться, правильно ли я решила.

— Вы только что ответили.

— А если ошиблась?

— Тогда это ваша ошибка.

Я смотрела на него несколько секунд.

— Вы раздражающе последовательны.

— Это помогает в торговле.

— И в браке?

— Пока данных недостаточно. Мы женаты меньше часа.

Я неожиданно улыбнулась.

Ортан тоже, но выражение почти сразу стало серьёзным.

— Вы хотите, чтобы Кросса больше сегодня не впускали?

Я задумалась.

Леонард обещал принести письма. Я хотела их увидеть, каким бы опасным это ни оказалось.

— Впустят только после того, как спросят меня.

— Хорошо.

— И я не хочу оставаться с ним наедине.

Ортан кивнул.

— Харса или кто-нибудь из стражи останется рядом.

— Вы?

Он приподнял бровь.

— Если попросите.

Мне хотелось.

Именно поэтому я не стала просить.

Слишком легко было сделать из человека, давшего мне защиту, единственную безопасную точку. Я не знала Ортана настолько хорошо, чтобы позволить себе эту ошибку.

— Харса.

— Передам.

Он не спросил, почему выбрала её.

За дверью раздался стук. Вошёл тот самый старший страж, который утром отказывался меня пропускать.

— Грейр, люди из торгового совета уже приехали.

Ортан посмотрел на часы.

— Раньше на двадцать минут.

— Они утверждают, что назначено на половину первого.

— Они утверждают много интересного.

Страж усмехнулся.

Ортан повернулся ко мне.

— Рабочую встречу отменяем?

Мне потребовалось мгновение, чтобы понять: он спрашивает меня.

— Почему?

— Последний час вы провели, узнавая, что ваш первый муж годами скрывал часть вашей жизни.

— А переговоры из-за этого исчезли?

— К сожалению, нет.

— Тогда я работаю.

Он внимательно посмотрел на меня.

— Уверены?

— Я не хочу сидеть в комнате и перечитывать письмо до вечера.

— Хороший аргумент.

— И вы обещали платить отдельно.

— Вот теперь совсем убедили.

Страж тихо кашлянул и вышел первым.

Я убрала письмо Леонарда в папку. Кольцо Кроссов оставалось в кармане, но впервые мне не хотелось надевать его обратно ради вида. Светлая полоса на пальце была заметна, и пусть.

Ортан задержался возле двери.

— Агния.

— Да?

— На переговорах вас будут называть госпожой Грейр.

Я остановилась.

— Уже?

— Родовой знак зарегистрируют до конца часа. Люди из совета, вероятно, ещё не знают, но мои знают.

— Я не собиралась менять фамилию.

— И не обязаны. Я предупреждаю, как они могут обратиться.

— А как будете обращаться вы?

Ортан посмотрел на меня.

— Как скажете.

Вопрос оказался неожиданно личным.

— Агния.

— Хорошо.

Он открыл дверь.

— Тогда идёмте, Агния.

Рабочая встреча стала первым событием за двое суток, в котором существовали понятные правила. За столом сидели люди, желавшие получить выгодные условия, орки, желавшие получить ещё более выгодные, и каждый пытался сказать одно так, чтобы другая сторона услышала немного другое. Здесь хотя бы никто не притворялся, что действует исключительно ради моего счастья.

Через десять минут я уже спорила с представителем торгового совета о значении старого степного выражения.

— Оно не означает «беспрепятственный проход», — объяснила я. — В этом диалекте речь о праве не задерживать караван без указанной причины.

— Разница несущественная.

— Если караван задержат из-за проверки груза, она станет очень существенной.

Чиновник недовольно поджал губы.

Ортан сидел напротив и не вмешивался.

Раньше Леонард в подобных ситуациях иногда подхватывал мой аргумент, особенно если видел, что собеседник начинает давить титулом. Ортан лишь ждал, пока я сама закончу спор.

Я заметила это и рассердилась на себя за сравнение.

Встреча продолжалась чуть больше часа. За это время я несколько раз забывала о письме, а потом внезапно вспоминала, когда рука касалась кармана. Несмотря на это, работа шла хорошо. Знакомые слова и необходимость следить за оттенками чужой речи удерживали настоящее на месте.

После очередной длинной реплики человеческого советника Ортан наклонился ко мне.

— Он действительно сказал, что наши требования «неприличны», или вы снова спасаете ему жизнь?

— Он сказал «неразумно завышены».

— Жаль.

— Вы разочарованы?

— Надеялся на повод закончить встречу раньше.

Я спрятала улыбку и перевела его ответ в значительно более вежливой форме.

К концу переговоров я поняла ещё одну вещь: Ортан действительно нуждался в моём переводе. Брачный договор был не благотворительностью. Несколько раз он задавал мне уточняющие вопросы, один раз изменил предложение после того, как я объяснила скрытый смысл человеческой формулировки, а перед уходом торговый советник сам признал, что встреча прошла быстрее обычного.

Это было важно.

Я не хотела быть женщиной, которую приютили из жалости.

После того как гости ушли, Ортан собрал бумаги.

— Я начинаю подозревать, что женился выгоднее, чем рассчитывал.

— За такие заявления стоимость моей работы повышается.

— Вы уже замужем. Поздно торговаться.

Я посмотрела на него.

Он выдержал паузу и добавил:

— Оплата отдельным договором. Я помню.

— Хорошо, что помните.

Фраза вырвалась прежде, чем я поняла двусмысленность.

Улыбка исчезла с его лица.

— Простите.

— Не нужно. Вы ничего не сделали.

Я закрыла свою папку.

Ортан хотел что-то сказать, но в дверь постучала Харса.

— Комната готова. И госпоже Кервен принесли вещи.

— Какие вещи? — спросила я.

— Из вашего дома.

Я резко повернулась.

— Кто принёс?

— Слуга Кросса. Два сундука и письмо.

Внутри всё напряглось.

— Леонард?

— Его не было. Слуга сказал, что господин Кросс приказал передать ваши личные вещи и ничего не возвращать без вашего распоряжения.

Я ожидала, что он попытается удержать вещи.

Или пришлёт только самое необходимое, вынуждая меня вернуться.

Вместо этого Леонард сам собрал мои сундуки.

Это было так похоже на человека, которого я любила, что хотелось злиться.

— Где они?

— В северном крыле. Я ничего не открывала.

— Спасибо.

Харса протянула мне конверт.

— Это тоже не открывала.

Почерк был Леонарда.

Агнии. Лично.

Я взяла письмо и положила в папку, не читая.

Ортан заметил.

— Не сейчас?

— Не сейчас.

— Тогда Харса проводит вас.

— А вы?

— У меня ещё две встречи.

— После свадьбы?

— Удивительно, но мир отказался объявлять выходной.

Я улыбнулась.

— До вечера, господин Грейр.

— Ортан.

Я замерла.

Он пожал плечом.

— Если собираемся год изображать убедительный брак перед половиной столицы, «господин Грейр» быстро начнёт звучать странно.

— А «муж» не начнёт?

— Надеюсь, до этого не дойдёт.

— Тогда Ортан.

Имя непривычно легло на язык.

— До вечера, Ортан.

— До вечера, Агния.

Харса ждала меня в коридоре с тем выражением лица, которое обещало множество вопросов, однако, к моему удивлению, молчала до самого северного крыла.

Комната оказалась больше, чем я ожидала. Широкое окно выходило на внутренний двор, возле стены стоял письменный стол, напротив — кровать с тёмным деревянным изголовьем. Ни цветов, ни попыток придать помещению романтический вид. Кто-то принёс только свежие полотна, зажёг лампы и поставил мои сундуки возле шкафа.

Это было хорошо.

Чужая комната не притворялась новым домом.

— Если чего-то не хватает, скажите, — произнесла Харса. — Внизу всегда кто-нибудь есть.

— Спасибо.

Она уже собиралась уходить, когда я вспомнила:

— Харса.

— Да?

— Вы знали Ортана раньше, чем он стал главой рода?

— С рождения.

— Тогда можно спросить?

В её глазах появилось веселье.

— Про детские шалости?

— Нет.

— Жаль.

Я помедлила.

— Он всегда так относится к чужим решениям?

Харса прислонилась плечом к двери.

— Каким образом?

— Как будто они принадлежат тому, кто их принимает.

Она некоторое время смотрела на меня.

— Нет.

Ответ удивил.

— Нет?

— Ортан научился.

Мне захотелось спросить, когда и почему, однако Харса уже выпрямилась.

— Это лучше спросить у него. Если захочет, расскажет.

— Понятно.

— И ещё, Агния. Если Кросс вернётся, я сначала приду к вам. Без вашего согласия к комнате его никто не приведёт.

— Спасибо.

После её ухода стало непривычно спокойно.

Я подошла к сундукам.

Леонард действительно прислал многое. Рабочие платья, бельё, книги, два любимых халата, небольшую шкатулку с украшениями, сапоги для поездок, даже старый плед, которым я пользовалась в кабинете зимой.

Каждая вещь была выбрана человеком, прекрасно знавшим, что мне понадобится.

На самом дне второго сундука лежала чашка с тонкой трещиной.

Та самая, которую он несколько раз грозился выбросить.

Я села на край кровати и долго смотрела на неё.

Потом рассмеялась, а через секунду закрыла лицо ладонями.

Так было нечестно.

Мне было бы проще, если бы Леонард оказался человеком, который способен только причинять боль. Но он помнил, какую чашку я люблю. Помнил, какие книги мне нужны для работы. Прислал плед, потому что знал, что вечером я мёрзну у открытого окна.

И тот же мужчина шесть раз решил, что имеет право определить, какие части собственной жизни мне разрешено помнить.

Я не плакала. Слёз почему-то не было. Я просто сидела среди вещей из нашего дома и впервые по-настоящему понимала, что потеряла не только мужа.

Я потеряла уверенность в собственной истории.

Через некоторое время я заставила себя встать и разобрать вещи. Работа помогала. Рубашки отправились в шкаф, книги на стол, документы в верхний ящик. Чашку я поставила возле окна.

Письмо Леонарда оставалось закрытым.

Прочитать его я решилась только ближе к вечеру.

Внутри было несколько строк.

«Я собрал то, что, как мне кажется, тебе понадобится. Если что-то забыл, напиши Марте, она пришлёт. Я не войду в представительство без твоего разрешения. Остальные письма привезу вечером, если ты по-прежнему хочешь их увидеть. Л.»

Ни просьбы вернуться.

Ни обвинений.

Ни «я люблю тебя».

Я положила лист рядом с первым письмом.

Потом вспомнила Эмму.

Обещание, данное утром, теперь стало важнее, чем тогда.

Я попросила у Харсы бумагу и сама написала короткое сообщение:

«Я в представительстве Грейров. Я заключила орочий брачный договор добровольно и сегодня возвращаться к Леонарду не собираюсь. Если завтра стану утверждать обратное и скажу, что ничего этого не было, напомни мне сегодняшний разговор. Не позволяй никому отвечать за меня».

Перечитала.

Добавила внизу:

«И да, я помню, что ты обещала задушить Леонарда. Пока воздержись».

Только после этого улыбнулась.

Харса отправила посыльного.

Сумерки пришли раньше, чем я заметила. Из окна северной комнаты двор казался другим: тренировки закончились, у стены зажглись фонари, откуда-то снизу доносились голоса. Я сидела за столом с письмом, которое Леонард показал утром.

Несколько раз начинала читать с первой строки и откладывала.

Если оно настоящее, всё становилось сложнее.

Если подделано, мне нужно было понять как.

Я знала собственный почерк, но Леонард тоже знал его. За годы дипломатической работы он видел тысячи моих заметок. Хороший переписчик мог воспроизвести буквы, особенно имея образец.

Однако письмо было написано пять с лишним лет назад, и в нём присутствовали привычки, которых у меня давно не осталось.

Я стала рассматривать текст внимательнее.

В слове «пожалуйста» первая «а» была открыта сверху. Так я писала в молодости, пока один из наставников не заставил меня изменить начертание, потому что в быстрых переводах букву принимали за другую. В слове «воспоминание» я дважды сделала старое соединение, от которого избавилась примерно четыре года назад.

Леонард мог это знать.

Я упрямо продолжала искать.

На второй странице возле сгиба обнаружилось пятно от воска.

Я прикоснулась к нему пальцем.

И вспомнила.

Не магией.

Обычной памятью.

Маленькая кухня нашего первого дома. Поздний вечер. Свеча стояла слишком близко к локтю, потому что света не хватало. Я сидела за столом в одной ночной рубашке и старом шерстяном платке, который принадлежал ещё тёте. Леонарда в комнате не было.

Я писала.

Не видела самих слов, но помнила, как капля воска упала на лист и я раздражённо попыталась стереть её ногтем.

Потом ещё одно воспоминание.

Я сложила письмо.

Спрятала в карман.

Поднялась по лестнице к спальне, где Леонард стоял возле окна.

Он обернулся.

Я протянула ему конверт.

— Я решила.

Воспоминание растаяло прежде, чем я услышала его ответ.

Я сидела неподвижно, всё ещё касаясь воскового пятна.

Этого момента Леонард не мог вложить мне в голову сегодня. Он не стоял рядом. Не касался кольца. Здесь не было зеркала Кроссов.

Я сама вспомнила, как писала это письмо.

Рука похолодела.

Я снова прочла строчку, которую утром не смогла принять:

«Ты говорил, что зеркало может забрать воспоминание, если я сама попрошу. Я прошу».

Под ней шли мои слова:

«Я больше не могу жить с этим воспоминанием».

Пять лет назад Леонард не заставил меня забыть впервые.

Не обманул и не выбрал за меня.

Какой бы страшной ни оказалась правда о том, что он делал потом, начало было другим.

Я сидела одна в чужой комнате, среди вещей из прежнего дома, и впервые была вынуждена признать то, чего весь день пыталась не видеть.

Когда-то я действительно сама попросила Леонарда стереть часть моей памяти.