Крик оборвался вместе с воспоминанием, однако моя рука всё ещё оставалась в ладони Леонарда.

Я отдёрнула её так быстро, что кольцо зацепилось за сустав и больно царапнуло кожу. Леонард отступил на полшага, явно не понимая моей реакции, а я прижала пальцы к груди и несколько мгновений смотрела на него, пытаясь совместить двух мужчин в одного.

Передо мной стоял мой муж в светлой домашней рубашке, с книгой на краю кровати и привычной тревогой во взгляде. В памяти же ещё держался другой Леонард — тот, возле которого я цеплялась за дверь и защищала кольцо так, словно его прикосновение было опаснее самой ссоры.

— Агния?

Он произнёс моё имя осторожно и сделал движение ко мне, но остановился раньше, чем подошёл вплотную.

Это спасло меня. Если бы он снова протянул руку, я не знала бы, сумею ли сохранить спокойствие.

— Что случилось?

— Укололась.

Первое объяснение пришло само. Я подняла руку и показала тонкую красную полоску возле пальца, оставленную краем кольца.

Леонард нахмурился.

— Этим?

— Видимо, зацепилось.

Я старалась говорить обыденно, хотя собственный голос слышался мне чужим. Сердце колотилось, но не от того короткого видения, которое уже начинало тускнеть по краям. Страшнее было другое: женщина из воспоминания не сомневалась, что должна защитить кольцо именно от Леонарда.

Не от вора, не от случайного человека, не от какой-то внешней угрозы.

От мужа.

— Покажи, — попросил он.

Я невольно прижала ладонь к платью.

Леонард заметил.

Разумеется, заметил. Семь лет совместной жизни научили нас различать малейшие перемены друг в друге, и притворяться перед человеком, который знал мои привычки лучше большинства родственников, оказалось значительно труднее, чем я представляла ещё час назад.

— Царапина, Леонард. Я переживу.

— Я не сомневаюсь. Но ты ведёшь себя так, словно я собираюсь отнять у тебя руку.

Шутка прозвучала мягко, однако мне пришлось опустить глаза, чтобы он не прочитал в них слишком много.

— День получился странным.

— Это я уже понял.

Он не стал настаивать. Поднял книгу с кровати, положил на мою тумбочку и отошёл к шкафу. Я наблюдала за ним украдкой и пыталась понять, заметил ли он что-нибудь кроме моей нервозности.

Леонард снял жилет, аккуратно повесил его и принялся расстёгивать манжеты.

— Завтра ты всё-таки едешь к Эмме?

— Да.

— Во сколько?

Вопрос был обычным. Ещё вчера я ответила бы не задумываясь.

Теперь мне сразу вспомнилось письмо, где прежняя Агния просила не сообщать Леонарду о своих намерениях.

— Пока не решила. Утром посмотрю.

Он повернулся ко мне.

— Ты никогда не ездишь к ней утром.

— Значит, будет повод начать.

— Хорошо.

Он согласился настолько легко, что мне стало неловко. За последние часы я превратила каждую его реплику в загадку: если спрашивал — мне чудился контроль, если уступал — подвох, если проявлял заботу — скрытая цель.

Так тоже нельзя было жить.

Даже если письмо правдиво, мне нужны были доказательства, а не страх перед каждым движением мужа.

Я потянулась к кольцу, собираясь снять его, но остановилась прежде, чем коснулась.

Леонард всё ещё находился рядом.

— Ты сегодня придёшь поздно? — спросила я.

— Куда?

— Спать.

Он усмехнулся.

— Если пытаешься выгнать меня из собственной спальни, можно сделать это менее изящно.

— Хочу ещё поработать.

— Сейчас?

— Остался перевод.

— Я думал, ты его закончила.

— Передумала.

Я ненавидела, как неубедительно это прозвучало.

Леонард некоторое время смотрел на меня, затем подошёл к столику и взял часы.

— Уже почти одиннадцать.

— Мне хватит часа.

— Агния, ты сегодня едва помнишь собственный день.

— Именно поэтому хочу закончить то, что начала.

В его лице появилось знакомое выражение, которое раньше обычно предшествовало спору. Леонард терпеть не мог, когда я работала по ночам, а я терпеть не могла, когда он пытался устанавливать мне распорядок. В первые годы мы могли ругаться из-за этого до рассвета, затем научились выбирать, какие битвы действительно стоят времени.

Сегодня он неожиданно уступил.

— Хорошо. Только не до утра.

— Постараюсь.

— Это не обещание.

— Потому что ты всё равно не поверишь моим обещаниям о работе.

— Здесь ты права.

Он подошёл, но на этот раз не попытался коснуться меня. Только задержался рядом и посмотрел на моё лицо.

— Если вспомнишь, что происходило днём, разбуди меня.

Мне пришлось приложить усилие, чтобы не спросить: «А если вспомню что-нибудь ещё?»

Вместо этого я кивнула.

Леонард ушёл в соседнюю комнату. Через некоторое время послышался плеск воды, затем скрип дверцы шкафа. Я оставалась возле окна до тех пор, пока не убедилась, что он не вернётся сразу, и только после этого осторожно сняла кольцо.

Серебряный ободок лёг на ладонь.

За семь лет он стал настолько привычной частью меня, что отсутствие его на пальце ощущалось страннее, чем само украшение. Я рассматривала маленький светлый камень, оправу, потемневшее серебро и пыталась увидеть то, чего раньше не замечала.

Кольцо выглядело совершенно обычным.

Леонард подарил его мне ещё до свадьбы. Тогда оно казалось неожиданно скромным для человека с его амбициями, но именно поэтому нравилось. У него не было ни богатого рода, ни наследства, ни возможности купить дорогой камень, и он шутил, что однажды заменит его чем-нибудь достойным супруги королевского дипломата.

Я каждый раз отказывалась.

Если кольцо действительно связано с моими провалами в памяти, значит, проблема началась не вчера и не несколько месяцев назад.

Но тогда почему первые годы брака я помнила так хорошо?

Мысль была неприятной, однако давала хотя бы одну точку опоры. Если кольцо представляло опасность само по себе, изменения должны были начаться гораздо раньше. Значит, либо я ошибалась, либо требовалось ещё что-то.

Я завернула украшение в платок и спрятала в карман.

До утра оставалось слишком долго, чтобы ждать.

Письмо прежней Агнии советовало не пытаться узнать всё сразу, но после вспышки памяти это требование стало почти невыполнимым. Мне нужно было понять хотя бы одно: что именно происходило с кольцом, когда Леонард касался его.

В переводческой комнате я зажгла две настольные лампы и достала тетрадь из нижнего шкафчика.

Слова на страницах теперь воспринимались иначе. Вечером я ещё могла убеждать себя, что записки оставляла женщина, ошибавшаяся в собственных выводах. После воспоминания у двери возможность ошибки никуда не исчезла, но между мной нынешней и прежней впервые протянулась связь.

Я видела то, что видела она.

Ощущала её страх.

И знала, что зелёное платье из вспышки памяти действительно существовало.

Я начала читать тетрадь внимательнее, уже не перескакивая через даты.

Некоторые записи занимали несколько строк. В них я отмечала пропавшие часы, разговоры, которые помнили другие люди, внезапно отменённые поездки и странные расхождения между тем, что рассказывал Леонард, и тем, что подтверждали слуги или Эмма. Ни одна улика сама по себе не доказывала ничего страшного. Вместе они складывались в картину, от которой становилось трудно дышать.

Особенно часто повторялось одно слово.

Кольцо.

«После четвёртого раза заметила: вечером мы спорили в кабинете. Леонард держал меня за руку. Утром я помнила спор иначе».

На следующей странице:

«Не могу снять кольцо надолго. Если держу без него руку несколько часов, серебро становится холодным. Проверить семейные реликвии Кроссов».

Ещё через две страницы:

«Спросила Леонарда, откуда кольцо. Ответил, что купил у старого мастера перед свадьбой. Раньше говорил, что оно принадлежало его матери. Возможно, я путаю. Нужно найти первое письмо после помолвки».

Я остановилась.

Этого разговора я тоже не помнила, но один из вариантов ответа был мне знаком.

Леонард действительно говорил, что кольцо принадлежало его матери.

Или мне казалось, что говорил?

Я закрыла глаза, пытаясь восстановить сцену помолвки. Сад тёти, мокрые после дождя камни, руки Леонарда, которые дрожали сильнее моих. Я помнила его фразу о том, что кольцо недорогое. Помнила собственный смех.

Рассказывал ли он о матери?

Воспоминание не отвечало.

Я продолжила читать.

Последняя подробная запись была оставлена совсем недавно.

«Нашла упоминание о зеркале Кроссов. Оно хранится в семейном доме на Старой улице. Леонард утверждает, что зеркало декоративное и досталось от прапрадеда. В старом каталоге говорится иначе. Нужно проверить лично».

Ниже стояла приписка:

«Если опять забуду, начни с каталога столичных родов. Том девятый, раздел о брачных дарах».

Я подняла голову.

Каталог стоял в моём кабинете.

Не потому, что интересовал меня как семейная история. Несколько лет назад мне поручили перевод родословных орочьих домов, а человеческий каталог понадобился для сопоставления титулов и правил наследования.

Я отнесла тетрадь в кабинет и сняла с верхней полки тяжёлый девятый том.

Пыль на корешке отсутствовала.

Книгу брали недавно.

Я этого не помнила.

Поиск занял около четверти часа. Раздел о Кроссах оказался небольшим: род старый, но давно потерявший земли и большую часть состояния. Именно поэтому Леонард в молодости строил карьеру без помощи родственников.

В конце раздела находился перечень сохранившихся семейных вещей.

Зеркало упоминалось одним абзацем.

Я перечитала текст несколько раз, потому что старый составитель каталога выражался туманно, словно сам не до конца понимал назначение предмета.

Зеркало создали для брачного обряда одного из предков Кроссов. Оно должно было «сохранять согласие супругов, принимая то, что мешает семейному единству». Дальше следовали рассуждения о давно утраченном обычае, по которому муж и жена касались семейных знаков перед зеркальной поверхностью и подтверждали желание оставить прошлые распри позади.

Я нахмурилась.

Слова можно было истолковать десятком способов.

«Принимая то, что мешает семейному единству» могло означать символический обряд примирения, клятву, обычную семейную легенду.

Но рядом с тетрадью и сегодняшним воспоминанием фраза приобретала другое значение.

Я поискала дополнительную пометку.

На полях старой рукой было вписано: «Работает только через предмет брачного дара, связанный с владельцем крови Кроссов».

Я посмотрела на свёрнутое в платок кольцо.

Ниже стояло ещё несколько слов, часть которых стёрлась.

Разобрать удалось только: «выбранное воспоминание», «прикосновение владельца» и «отражение».

Я закрыла книгу.

Теперь хотя бы становилось понятно, почему прежняя Агния боялась кольца. Однако знание не принесло облегчения. Напротив, в голову полезли вопросы, на которые каталог не отвечал.

Если Леонарду требовалось зеркало, почему вспышка памяти появилась сегодня в спальне, где зеркала Кроссов не было? Может быть, прикосновение к кольцу лишь вызвало след старого воздействия? Или семейное зеркало находилось в доме, а я о нём не знала?

Я встала и оглядела кабинет.

Обычное зеркало висело возле книжного шкафа. Я покупала его сама после переезда. В спальне тоже стояло моё собственное.

Семейный дом на Старой улице принадлежал Леонарду, но мы почти им не пользовались. Там жила престарелая управляющая, а несколько комнат служили хранилищем старых вещей. Я была там дважды, последний раз несколько лет назад.

По крайней мере, именно так я помнила.

Из соседней комнаты донёсся звук.

Я замерла, прислушиваясь.

Дом уже спал. Шагов не было.

Вероятно, дерево в стенах остывало после дневного тепла.

Я вернула каталог на полку и спрятала тетрадь. На этот раз кольцо надевать не стала.

Возвращаться в спальню не хотелось, но если Леонард проснётся и увидит меня под утро в кабинете, это вызовет больше вопросов, чем я была готова объяснять.

Перед дверью спальни я остановилась и вынула кольцо из кармана.

Надеть или оставить снятым?

Прежняя Агния предупреждала о прикосновении Леонарда, но я не знала, заметит ли он отсутствие украшения. За семь лет я почти никогда его не снимала.

В конце концов я вернула кольцо на палец.

Решение далось неприятно легко. Несколько часов назад я носила его как символ брака. Теперь — как часть маскировки.

Леонард уже спал.

Я легла на свою сторону и долго смотрела в темноту. Между нами оставалось привычное расстояние, которое раньше никогда не казалось большим. Теперь я слышала его дыхание и думала о том, сколько раз за последний год просыпалась рядом с ним, не зная, что накануне хотела уйти.

Если это правда.

Мне всё ещё хотелось сохранить это «если».

Без него пришлось бы признать, что мужчина, которого я любила семь лет, сознательно вмешивался в мои воспоминания.

Зачем?

Чтобы удержать?

Чтобы скрыть что-то?

И почему прежняя я возвращалась после каждой попытки?

Неужели потому, что Леонард стирал саму причину побега?

Ответ казался очевидным, но я боялась простых выводов. Слишком многое оставалось неизвестным.

Я не заметила, когда уснула.

Проснулась ещё до рассвета.

Первое, что почувствовала, — рука Леонарда на моей талии.

Он спал, повернувшись ко мне, и во сне придвинулся ближе. Когда-то мне нравилось просыпаться так. Особенно в первые годы, когда мы жили в маленьком доме и зимой экономили на отоплении.

Я осторожно убрала его руку.

Леонард не проснулся.

Утренний свет едва пробивался сквозь занавеси. Я накинула халат и вышла из спальни, стараясь двигаться бесшумно.

Сегодня мне нужна была Эмма.

Но прежде следовало решить, что спрашивать.

Если я появлюсь у неё и заявлю, что муж стирает мне память, это может закончиться истерикой, вызовом родственников и, возможно, немедленным разговором с Леонардом. Мне же пока требовались факты.

Я записала в маленький блокнот три вопроса:

Приходила ли я к тебе ночью зимой?

Почему несколько раз отменяла встречи?

Говорила ли я, что собираюсь уходить от Леонарда?

Потом подумала и добавила:

Что происходило перед тем, как я меняла решение?

На этом остановилась.

Когда я спустилась вниз, Марта уже была на ногах.

— Госпожа, вы так рано.

— Не спалось.

Она собиралась спросить что-то ещё, но я опередила:

— Экипаж мне сегодня не нужен. Я прогуляюсь.

— До госпожи Вальд?

Я посмотрела на неё.

Марта тут же опустила глаза.

— Простите. Я только подумала...

— Всё правильно.

Если она сообщит Леонарду, что я пошла к Эмме, ничего необычного в этом не будет. Вчера я сама объявила ему о планах.

На улице город ещё не успел проснуться окончательно. Торговцы только открывали лавки, мостовую поливали перед дневной жарой, а возле пекарни уже собиралась небольшая очередь.

Я шла быстро, стараясь не возвращаться мыслями к дому.

Эмма жила возле набережной в трёхэтажном доме, доставшемся ей от родителей. Мы дружили больше десяти лет. Она была одним из немногих людей, перед которыми мне не приходилось быть «женой Леонарда Кросса» или «переводчицей королевской канцелярии». Для Эммы я оставалась Агнией, которая в двадцать лет пряталась от скучных поклонников за колоннами на балах и однажды умудрилась порвать платье, перелезая через садовую ограду.

Дверь открыла её служанка.

Увидев меня, она удивилась.

— Госпожа Вальд ещё завтракает.

— Передай, что это важно.

Эмма появилась через несколько минут, завязывая пояс домашнего платья.

— Агния?

Сначала она улыбнулась, потом внимательно посмотрела на моё лицо.

— Что случилось?

— Можно войти?

— Конечно.

Она провела меня в маленькую гостиную, закрыла дверь и, не задавая вопросов, указала на кресло.

Я не села.

— Ты вчера писала мне, что больше не станешь делать вид, будто ничего не происходит.

Эмма побледнела.

Этого я не ожидала.

— Ты помнишь письмо?

— Помню, как прочитала. Не понимаю, что именно ты имела в виду.

Она долго смотрела на меня.

— Агния, ты опять ничего не помнишь?

Вопрос прозвучал настолько прямо, что подготовленные фразы исчезли.

— Что значит «опять»?

Эмма закрыла глаза, затем опустилась на диван.

— Господи.

— Эмма.

— Я обещала тебе, что не буду начинать этот разговор первой.

— Когда я взяла с тебя такое обещание?

— Три недели назад.

Я села напротив.

— Расскажи.

— Ты уверена?

— Нет. Но всё равно расскажи.

Эмма сжала пальцы.

— Три недели назад ты пришла ко мне вечером. Без экипажа, без служанки. С дорожной сумкой.

В груди стало тесно.

— И что сказала?

— Что уходишь от Леонарда.

Первый вопрос получил ответ.

Я наклонилась вперёд.

— Почему?

— Ты не сказала.

— Совсем?

— Сказала только, что наконец убедилась и больше не собираешься позволять ему решать, что тебе помнить.

Я перестала дышать.

Эмма заметила мою реакцию.

— Значит, сейчас ты уже знаешь хоть что-то?

— Нашла записку.

— Где?

— Неважно.

— Агния, если Леонард...

— Пока я не знаю, что именно делает Леонард. Поэтому мне нужны факты.

Она усмехнулась без радости.

— Ты говорила точно так же в прошлый раз.

— Что произошло потом?

— Ты осталась у меня.

— На всю ночь?

— Нет. До полуночи.

— Почему ушла?

Эмма отвернулась к окну.

— Леонард приехал.

Я почувствовала, как пальцы сами сжались на подлокотнике.

— Ты его вызвала?

— Нет. Он тебя нашёл.

— Как?

— Не знаю.

— Он вошёл сюда?

— Я не хотела пускать его. Ты попросила.

— Я?

— Да. Когда услышала его голос в прихожей, сказала, что поговоришь с ним пять минут и поставишь точку.

— Дальше?

Эмма долго молчала.

— Вы закрылись в библиотеке.

— Надолго?

— Минут на двадцать.

Двадцать минут.

Столько же Марта вчера отвела нашему дневному разговору.

— Когда вы вышли, — продолжила Эмма, — ты выглядела спокойной. Сказала, что всё было недоразумением и возвращаешься домой.

— И ты отпустила меня?

— Я пыталась остановить. Ты рассердилась.

— Что я сказала?

Эмма подняла на меня глаза.

— Что Леонард никогда не причинит тебе вреда и что я пытаюсь разрушить ваш брак.

Я откинулась на спинку кресла.

Эта фраза звучала как мои слова.

Именно так я могла бы ответить человеку, который стал бы без доказательств обвинять мужа.

— А на следующий день?

— Ты прислала мне записку с извинениями.

— Я помнила ночной визит?

— Нет.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что через два дня спросила, почему я на тебя обижена.

В комнате стало настолько тихо, что слышался стук колёс на улице.

— Это был единственный раз?

Эмма покачала головой.

— Нет.

— Сколько?

— Я знаю о трёх.

В письме говорилось о шести.

Значит, остальные попытки я предпринимала без неё.

— Почему ты ничего не сделала?

Вопрос вырвался грубее, чем хотелось.

Эмма вздрогнула.

Я сразу пожалела.

— Прости. Я не должна...

— Должна. Я сама задаю себе этот вопрос.

Она встала и подошла к окну.

— После первого раза я решила, что вы поссорились и помирились. После второго начала задавать вопросы. Ты сама велела мне не вмешиваться, пока не будешь уверена. После третьего заставила пообещать, что, если снова забудешь, я не стану рассказывать всё сразу.

— Почему?

— Потому что боялась.

— Чего?

— Что Леонард поймёт, что я знаю.

Воспоминание из спальни вернулось неприятным уколом: моя рука на дверной ручке, пальцы Леонарда на запястье, отчаянный крик о кольце.

— Ты когда-нибудь видела наше кольцо после таких разговоров?

Эмма повернулась.

— Причём здесь кольцо?

Я достала руку из кармана.

Серебро тускло блеснуло в утреннем свете.

— Не знаю. Поэтому спрашиваю.

— Нет. Но однажды ты пришла без него.

— Когда?

— Во второй раз. Ты держала его в сумке.

— И что потом?

— Леонард приехал. Когда ты вышла из библиотеки, кольцо снова было на пальце.

Этого хватило.

Я поднялась.

Эмма подошла ближе.

— Куда ты?

— Домой.

— Агния, ты серьёзно?

— Мне нужно проверить одну вещь.

— Три недели назад ты тоже решила что-то проверить.

— И не помню этого. Я понимаю.

— Тогда останься здесь.

Предложение было заманчивым.

Очень.

Можно было закрыть дверь, отправить слугу в канцелярию, вызвать кого-нибудь из королевских магов и потребовать проверить кольцо.

Но если механизм действительно связан с родом Кроссов, неизвестно, кому Леонард успел рассказать свою версию происходящего. Кроме того, я уже знала, чем закончились две попытки спрятаться у Эммы.

— Если я останусь, он придёт.

— Пусть приходит. Я больше вас не оставлю одних.

— А если мне достаточно одного его прикосновения?

Эмма замолчала.

Я впервые произнесла это вслух.

Не обвинение. Не уверенность.

Только возможность.

И от этого она стала реальнее.

— Тогда сними кольцо.

Я посмотрела на серебро.

— Пока не могу.

— Почему?

— Потому что он заметит.

Эмма побледнела ещё сильнее.

— Ты боишься его.

— Я не знаю, боюсь ли Леонарда или того, чего не помню.

Это была самая честная фраза за всё утро.

Эмма взяла меня за руки.

— Что я могу сделать?

Я подумала.

— Если сегодня вечером я пришлю тебе сообщение, что всё хорошо и мы снова ошиблись, не верь сразу.

— Агния...

— Если завтра я скажу, что не приходила к тебе сегодня, тоже не верь.

— А если ты исчезнешь?

Вопрос заставил меня посмотреть ей в глаза.

— Тогда найди Ортана Грейра.

Имя пришло в голову неожиданно.

Эмма нахмурилась.

— Орка?

— Да.

— Почему его?

Я сама ещё не знала ответа до конца.

Ортан Грейр был главой одного из крупнейших пограничных родов и человеком, с которым мне приходилось работать дважды во время переговоров. Мы едва ли могли назвать друг друга знакомыми, однако одно я помнила хорошо: он относился к человеческим брачным законам с презрением и однажды при мне заявил королевскому представителю, что «человек, которому требуется закон, чтобы удержать женщину рядом, уже проиграл».

Тогда фраза показалась мне обычной орочьей грубостью.

Сегодня я слышала её иначе.

— Потому что Леонард не сможет приказать ему, — ответила я.

Эмма смотрела на меня так, словно хотела спорить, но передумала.

— Хорошо.

— И никому ничего не рассказывай.

— Даже если это окажется ошибкой, я всё равно однажды задушу твоего мужа за последние месяцы.

Я впервые за утро улыбнулась.

— Встань в очередь.

Обратно я шла другим маршрутом.

Не потому, что боялась слежки. По крайней мере, не хотела признаваться себе в таком страхе. Мне требовалось время.

Слова Эммы изменили всё.

Теперь записки подтверждал не только мой почерк. Другой человек видел, как я приходила с дорожной сумкой и объявляла о решении уйти. Видел, как Леонард приезжал за мной. Видел, как после двадцатиминутного разговора я менялась настолько, что обвиняла подругу в попытке разрушить брак.

И кольцо возвращалось на палец.

Я свернула к Старой улице раньше, чем успела окончательно решить, что делаю.

Семейный дом Кроссов находился в старой части столицы, где узкие здания теснились друг к другу, а над улицами нависали каменные балконы. После свадьбы Леонард предлагал поселиться здесь, но дом был тёмным, холодным и неудобным для моей работы. Мы выбрали новый район.

Ключ от старого дома у меня сохранился.

Управляющая открыла раньше, чем я достала его.

Госпожа Берта прожила здесь большую часть жизни и знала Леонарда ещё мальчиком. Увидев меня, она удивилась, но тут же пригласила внутрь.

— Госпожа Кросс, вы не предупредили.

— Я ненадолго.

— Господин Леонард с вами?

— Нет.

Её взгляд едва заметно изменился.

— Понимаю.

Мне не понравилось это «понимаю».

— Вы меня ждали?

— Вас? Нет.

— Я давно здесь не была?

Берта задумалась.

— Весной.

Я почувствовала, как всё внутри напряглось.

— Весной?

— Конечно.

— Одна?

— Сначала одна. Потом приехал господин Леонард.

Тот же рисунок.

— Мы ссорились?

Берта опустила глаза.

— Я не вмешиваюсь в семейные дела хозяев.

— Это не ответ.

— Тогда да.

— Что произошло?

— Вы просили открыть зеркальную комнату.

Мне больше не требовалось спрашивать, существует ли она.

— Где она?

Берта посмотрела на мою руку.

Точнее, на кольцо.

— Госпожа Кросс...

— Где?

— На втором этаже, в конце западного коридора.

Я пошла к лестнице.

Управляющая двинулась следом.

— Комната заперта.

— У вас есть ключ.

— Господин Леонард просил никого туда не пускать.

Я остановилась на ступени.

— Даже меня?

Берта молчала.

Этого оказалось достаточно.

— Ключ.

— Госпожа...

— Я жена владельца дома. Если Леонард будет недоволен, я сама с ним поговорю.

Собственные слова едва не вызвали горькую усмешку.

Берта всё-таки принесла ключ.

Дверь зеркальной комнаты находилась там, где она сказала. Я почему-то ожидала увидеть старую кладовую, но помещение оказалось просторным. Мебели почти не было: несколько закрытых шкафов, кресло возле стены и большое зеркало под тёмной тканью.

Я вошла одна.

Берта осталась в коридоре.

Ткань была тяжёлой. Я сняла её и отступила.

Зеркало занимало почти всю стену.

Старая серебряная рама потемнела, по краям шёл повторяющийся узор, похожий на переплетённые ветви. В самом центре рамы находился маленький знак.

Тот же, что был выгравирован внутри моего кольца.

Я никогда раньше не обращала на него внимания.

Теперь сняла кольцо и поднесла ближе.

Совпадение оказалось точным.

На нижней части рамы имелась надпись. Я протёрла её рукавом и разобрала старый семейный девиз:

«Сохранять то, что должно остаться. Отдавать то, что должно уйти».

В других обстоятельствах фраза могла показаться красивой.

Сейчас она вызывала отвращение.

Я подошла к зеркалу.

Отражение было обычным.

Уставшая женщина с тёмными волосами, бледным лицом и кольцом в ладони.

Я подняла украшение.

Поверхность зеркала дрогнула.

Не сильно. На секунду отражение потемнело, и где-то в глубине мелькнуло зелёное платье.

Я отступила.

В голове раздался шум.

Потом появился образ.

Не короткая вспышка, как вчера.

Целая сцена.

Я стояла в прихожей нашего дома с дорожной сумкой.

На мне было серое пальто, волосы собраны кое-как, а пальцы настолько дрожали, что я дважды промахивалась мимо застёжки.

Леонард стоял возле лестницы.

— Ты никуда не поедешь в таком состоянии.

— Я решила.

— Агния, послушай себя.

— Я слушала тебя достаточно долго.

— Что ты собираешься делать?

— Уехать к Эмме. Потом найду жильё.

Леонард сделал шаг.

Я отступила.

— Не подходи.

Его лицо изменилось.

В нём не было злости.

Только боль.

— Ты правда думаешь, что я причиню тебе вред?

— Я думаю, что каждое утро после наших самых страшных ссор просыпаюсь и не понимаю, почему вчера хотела от тебя уйти.

— Ты устала.

— Не смей.

— Я пытаюсь помочь.

— Именно это ты говоришь каждый раз.

Я дёрнула дверь.

Леонард схватил меня за запястье.

На пальце блеснуло кольцо.

— Отпусти.

— Посмотри на меня.

— Отпусти!

— Агния, ты пожалеешь об этом.

Я вырвала руку, и кольцо упало на пол.

Леонард замер.

Я тоже.

Серебро лежало между нами.

Тогда я впервые увидела страх на его лице.

Не страх потерять жену.

Страх того, что кольцо оказалось вне его досягаемости.

Я подняла его быстрее.

— Не трогай меня.

— Агния...

— Я ухожу.

— Ты не понимаешь, что делаешь.

— Возможно. Зато завтра я хочу помнить, что сделала это сама.

Воспоминание оборвалось.

Я пришла в себя возле зеркала, вцепившись рукой в край шкафа.

Берта звала меня из коридора.

— Госпожа?

— Всё хорошо.

Голос прозвучал хрипло.

Я смотрела на зеркало.

Теперь я знала.

Я действительно собирала вещи.

Действительно стояла перед Леонардом.

Действительно пыталась уйти.

И он знал, что на следующий день я могу перестать помнить собственное решение.

Внутри поднялась волна такого холодного гнева, что страх на несколько мгновений отступил.

Хотелось вернуться домой, бросить кольцо перед ним и потребовать правду.

Но прежняя Агния уже делала это.

Шесть раз.

И шесть раз проиграла.

Я накрыла зеркало тканью.

В коридоре Берта смотрела на меня с тревогой.

— Госпожа Кросс, вам лучше сесть.

— Нет.

— Вы побледнели.

— Я уже была здесь весной. Что произошло после того, как приехал Леонард?

Она колебалась.

— Вы долго разговаривали.

— Здесь?

— Да.

— Перед зеркалом?

Берта опустила взгляд.

— Когда вы вышли, вы попросили меня больше никогда не открывать эту комнату без разрешения мужа.

Этого я тоже не помнила.

— Что было на следующий день?

— Вы прислали цветы.

Я едва не рассмеялась.

— Кому?

— Мне. С запиской, что просите прощения за вчерашнюю сцену и всё уладили.

Седьмая попытка ещё не состоялась.

Но если бы я сегодня пошла к Леонарду с вопросами, возможно, завтра отправляла бы Берте очередные цветы.

Я вышла из старого дома.

На улице уже было людно. Возле перекрёстка спорили два торговца, проехала карета, кто-то окликнул знакомого через дорогу.

Я стояла среди обычного утреннего города и впервые совершенно ясно понимала: домой я вернуться могу, но оставаться там нельзя.

Не после того, что увидела.

Проблема заключалась в том, что уйти недостаточно.

Я уже уходила.

Леонард находил меня.

Человеческий брак давал ему слишком много возможностей потребовать моего возвращения, особенно если он объявит, что жена находится в смятении и не способна принимать решения. При его положении во дворце найдётся достаточно людей, которые поверят ему раньше, чем мне.

Я шла по улице, перебирая варианты.

Эмма не подходила.

Гостиница — тем более.

Уехать из столицы? Леонард найдёт.

Обратиться к королю? Сначала придётся доказать невозможное, а до этого я останусь его законной женой.

И тогда в памяти всплыл разговор, который несколько лет назад казался мне всего лишь профессиональной любопытной деталью.

Переговоры с орками.

Длинный стол.

Возмущённый человеческий советник, споривший о брачных обязательствах.

Ортан Грейр сидел напротив меня и лениво вращал в пальцах металлическую застёжку плаща.

Советник заявил:

— Женщина не может выйти из брака только потому, что решила перейти под защиту другого рода.

Ортан поднял глаза.

— У людей — не может. У нас — может.

Я тогда переводила его слова королю и ещё уточнила значение, потому что решила, что неправильно поняла.

Не ошиблась.

По орочьему праву свободная женщина, добровольно вступившая в другой род через признанный брачный договор, переставала подчиняться прежним семейным обязательствам.

Это правило возникло после древних межродовых войн и сохранилось даже в современных договорах.

Тогда оно казалось дикостью.

Сегодня — выходом.

Я остановилась посреди мостовой.

Возница раздражённо крикнул, чтобы я убралась с дороги.

Я шагнула к тротуару.

Ортан Грейр.

Из всех людей и орков, с которыми я работала, он был последним, к кому хотелось обращаться за помощью. Мы не были друзьями. При первой встрече он заявил, что человеческие переводчики превращают три орочьих слова в десять, чтобы оправдать свою зарплату. Я ответила, что орочьи переговорщики говорят тремя словами потому, что четвёртое им приходится долго подбирать.

После этого он потребовал, чтобы на следующих переговорах переводила только я.

Он жил в столице временно, в орочьем представительстве возле восточных ворот.

Если закон по-прежнему действовал, мне требовался не побег.

Мне требовался договор.

От этой мысли стало страшно уже по другой причине.

Брак с орком.

Даже временный.

Даже формальный.

Я представила Леонарда, когда он узнает.

Потом вспомнила себя возле двери с дорожной сумкой.

Четыре раза я дошла до ворот.

Дважды уехала.

И каждый раз возвращалась.

Седьмая попытка должна была отличаться от предыдущих.

Я направилась домой, потому что для договора нужны были документы, а главное — мне требовалось понять, сколько времени остаётся.

Ответ обнаружился быстрее, чем хотелось.

На столе в гостиной лежало приглашение, которое я вчера уже держала в руках и не прочитала до конца.

Плотная кремовая бумага, герб Кроссов, дата.

Ежегодный семейный вечер памяти рода.

Я знала этот обряд.

Раз в год Леонард посещал старый дом, открывал зеркальную комнату и подтверждал связь с родовыми реликвиями. После свадьбы он несколько раз брал меня с собой. В последние годы я почему-то перестала присутствовать.

Или мне казалось, что перестала.

Внизу приглашения стояла завтрашняя дата.

Я перевернула лист.

Моей рукой на обороте было написано одно предложение, оставленное настолько сильным нажимом, что перо местами прорвало бумагу:

«Если к семейному вечеру ты всё ещё здесь, он сможет начать заново».

Я долго смотрела на строчку, а затем подняла глаза на часы.

До заката следующего дня оставалось меньше суток.

Значит, на этот раз мне нельзя было просто собрать дорожную сумку и дойти до ворот.

До завтрашнего семейного обряда я должна была перестать быть женой Леонарда Кросса.