Записку я нашла в собственном письменном столе, хотя была уверена, что знаю в нём каждую царапину, каждый тугой ящик и даже то место, где дерево чуть вздулось после сырой зимы три года назад.

В тот день я собиралась закончить перевод до возвращения Леонарда. Ничего важного: несколько страниц торгового соглашения, написанного на старом степном наречии, которым чиновники пользовались всякий раз, когда хотели придать обычной сделке вид исторического события. Я провела за столом большую часть дня и к вечеру начала злиться на орочьего писца, который употреблял одно слово сразу в трёх значениях. Когда перо выскользнуло из пальцев и укатилось за нижний ящик, я раздражённо отодвинула кресло, вытащила ящик до упора и полезла за ним рукой.

Пальцы вместо пера нащупали сложенную бумагу.

Сначала я решила, что когда-то сама уронила туда черновик. Между задней стенкой стола и деревянной панелью оставалась узкая щель, куда вполне мог провалиться лист. Однако бумага была сложена аккуратно, несколько раз, а сверху её удерживала тонкая льняная нить.

Я разрезала нить ногтем и развернула лист.

Первые слова заставили меня перечитать строку дважды.

«Агния, если ты нашла это письмо, сначала закрой дверь».

Я подняла глаза на дверь кабинета.

Она стояла открытой.

Из коридора доносились обычные звуки дома: кто-то из слуг прошёл по лестнице, на первом этаже звякнула посуда, со двора донёсся смех конюха. Ничего не происходило, но после прочитанной строчки оставлять дверь открытой внезапно показалось неправильным.

Я подошла к ней, выглянула в коридор и закрыла.

Лишь потом вернулась к столу.

Следующая строчка начиналась с моего имени.

«Не пугайся раньше времени. Сначала проверь почерк».

Я усмехнулась, хотя смешного в этом не было.

Тот, кто писал письмо, прекрасно меня знал.

Переводчик рано или поздно начинает относиться к почерку как к лицу человека. Я могла не помнить имя мелкого чиновника из приграничной канцелярии, но, увидев его размашистую букву «к» или привычку давить пером в конце строки, узнавала автора спустя годы.

Я положила рядом лист со своим сегодняшним переводом.

Сравнение заняло меньше минуты.

Буква «д» в слове «дверь» уходила вниз той же вытянутой петлёй. В слове «сначала» первая буква слегка наклонялась влево — старая привычка, от которой я никак не могла избавиться. После запятых оставалось характерное узкое расстояние, а в конце длинной строки последние буквы становились мельче, потому что я всегда пыталась вместить слово целиком.

Письмо написала я.

От этого вывода стало неприятно, однако настоящего страха ещё не было. У происходящего наверняка существовало объяснение. Возможно, несколько месяцев назад я решила спрятать какую-то запись и забыла об этом. Странно, но не невозможно. За последние годы через мои руки проходили сотни документов; случалось находить в книге записку и не помнить, когда я её оставила.

Я продолжила читать.

«Если почерк совпал, пожалуйста, дочитай до конца и не иди к Леонарду с вопросами. Я знаю, что именно это тебе захочется сделать. Я тоже хотела».

Рука, лежавшая на краю стола, непроизвольно сжалась.

Теперь мне уже не нравился тон письма.

Я прочитала следующую строчку медленнее.

«Ты любишь мужа. Именно поэтому всё происходило так долго».

Я откинулась на спинку кресла и посмотрела в окно.

За стеклом начинало темнеть. В конце лета вечера приходили незаметно: ещё недавно сад был залит солнцем, а теперь между деревьями собирались длинные тени. Леонард должен был вернуться после шести. У меня оставалось достаточно времени, чтобы закончить перевод, привести бумаги в порядок и спуститься к ужину.

Вместо этого я сидела перед письмом, содержание которого становилось всё более нелепым.

Я снова опустила взгляд.

«За последний год ты шесть раз пыталась уйти от Леонарда Кросса».

Я дочитала предложение до точки и почувствовала раздражение.

Даже не страх — именно раздражение, потому что кто-то, пусть даже я сама, утверждал очевидную глупость.

Я не пыталась уходить от мужа.

Мы были женаты семь лет. Ссорились, конечно. Иногда Леонард раздражал меня до такой степени, что я уходила работать в другую комнату и закрывала дверь перед самым его носом. Однажды в первые годы брака я даже провела ночь у подруги после особенно неприятной ссоры из-за моей поездки на Север.

Но уйти совсем?

Я бы помнила.

Есть решения, которые невозможно потерять среди обычных дней, как теряют перчатку или забывают содержание случайного разговора.

На полях письма стояли шесть дат.

Я узнала каждую, потому что все относились к последним одиннадцати месяцам.

Первая — конец прошлой осени.

В тот день мы с Леонардом принимали у себя двух представителей торгового совета. Я переводила разговор с орочьим купцом, который требовал вернуть старое право караванов проходить через западные ворота. После ужина у меня болела голова от бесконечных споров о пошлинах, и Леонард ещё шутил, что однажды я начну разговаривать с ним исключительно на орочьем.

Вторая дата стояла в середине зимы.

Я хорошо помнила тот день. Утром выпал снег, и Леонард задержался дома. Мы завтракали в малой гостиной, спорили о новой обивке кресел и в конце концов так ни о чём не договорились.

Третья дата приходилась на начало весны.

Четвёртая — на месяц позже.

Пятая...

Я остановилась.

С этой датой было что-то не так.

Не потому, что она вызывала воспоминание. Напротив, я никак не могла понять, что происходило в тот день.

Обычно память цепляется хотя бы за мелочи: погоду, разговор, работу, письмо, которое пришлось переводить до полуночи. Здесь оставалось ровное пустое место между предыдущим вечером и следующим утром.

Я попыталась представить тот день подробнее, и в сознании возникла наша спальня, свет из окна, Леонард возле шкафа. Он что-то говорил мне о поездке министра. Дальше воспоминание обрывалось, а следующее начиналось уже с утра.

Такое могло случиться.

Люди не запоминают каждый час своей жизни.

Но после письма обычный пробел выглядел иначе.

Я заставила себя дочитать страницу.

«Если сейчас ты решила, что я ошиблась или сошла с ума, посмотри на нижнюю сторону третьего ящика. Там должно быть слово. Я вырезала его ножом после шестой попытки, потому что боялась, что письмо найдут».

Я медлила всего несколько секунд.

Затем вытащила третий ящик.

Перевернуть его оказалось неудобно; пришлось снять бумаги и поставить деревянный короб на стол. На нижней стороне сначала ничего не было видно, но, когда я повернула его к окну, свет лёг на неглубокие царапины.

Одно слово.

«ВСПОМНИ».

Я провела по буквам подушечкой пальца.

Дерево вокруг зарубок уже слегка потемнело. Их оставили не сегодня и не вчера.

Я не помнила этого.

Слово было вырезано моей рукой — не почерком, разумеется, но я узнала характерную особенность: последняя буква чуть уходила вверх. Так я рисовала её ещё в школьных тетрадях.

В кабинете стало душно.

Я подошла к окну и открыла створку. С улицы потянуло прохладой, запахом влажной земли и поздних цветов. Несколько мгновений я стояла у подоконника, стараясь успокоиться и вернуть происходящему разумные границы.

Письмо могла написать я.

Слово могла вырезать я.

Оставался главный вопрос: зачем?

Самый очевидный ответ пугал, поэтому я упрямо искала другие. Возможно, со мной произошло событие, после которого воспоминания перепутались. Возможно, я играла в какую-то странную игру сама с собой. Возможно, речь шла вовсе не о том, чтобы покинуть Леонарда навсегда, а о нескольких вспышках гнева, которым я позднее перестала придавать значение.

Однако письмо не оставляло такого пространства для толкования.

Я вернулась к столу.

«Шесть раз ты собирала вещи. Четыре раза добралась до ворот. Дважды уехала из дома. После каждой попытки ты оставалась рядом с Леонардом и вскоре переставала помнить, почему хотела уйти».

Слова были аккуратными. Никаких истеричных подчёркиваний, никаких размашистых букв.

Я писала так, когда очень старалась быть точной.

Именно это тревожило сильнее всего.

Если бы письмо было исповедью перепуганной женщины, я могла бы списать его содержание на эмоции. Передо мной лежала запись человека, который заранее предполагал собственное недоверие и оставлял проверяемые доказательства.

Внизу страницы имелось ещё одно указание:

«Не ищи сразу всё. Начни с зелёного дорожного платья. В левом внутреннем шве спрятан ключ. Если ключа там нет, не оставайся одна с Леонардом».

Я свернула письмо и сунула его в карман.

По дороге в спальню поймала себя на том, что прислушиваюсь к шагам в коридоре. Это раздражало. Я находилась в собственном доме, среди людей, которых знала годами, и всё же уже вела себя так, словно совершала что-то запретное.

Гардеробная примыкала к спальне. Зелёное платье висело в самом конце, за двумя парадными нарядами, которые я редко надевала. Я помнила, как покупала ткань вместе с Леонардом. Он выбрал цвет, я спорила, что он мне не идёт, а потом признала, что ошиблась.

Я сняла платье и нашла внутренний шов под левым рукавом.

Вначале ничего необычного не заметила. Только через несколько минут увидела участок, где нитка отличалась оттенком. Шов распарывали и зашивали заново.

Внутри лежал маленький ключ.

Тогда мне впервые по-настоящему стало страшно.

Не настолько, чтобы закричать или броситься из дома, но достаточно, чтобы перестать искать объяснения каждому отдельному совпадению.

Ключ был реальным.

Платье тоже.

А я не помнила, как прятала его.

Я села на край кровати и несколько секунд рассматривала маленький кусок металла на ладони. Вокруг оставалась привычная спальня: кровать под светлым балдахином, два кресла возле окна, книжный шкаф Леонарда, моё зеркало, серебряная шкатулка на туалетном столике. В этом доме не было тайных подземелий, запертых башен и мрачных слуг, которые боялись смотреть хозяину в глаза.

Здесь была моя жизнь.

Я знала, какая ступень скрипит на главной лестнице и в каком окне первым появляется солнце зимой. Знала, что Леонард оставляет книги раскрытыми корешком вверх, хотя я сотню раз просила его так не делать. Знала, где он хранит запасные перья, потому что постоянно забывал покупать новые.

Можно жить с человеком семь лет и ошибаться в нём.

Но можно ли семь лет ошибаться в собственной памяти?

Я спрятала ключ в ладони и вернулась в кабинет.

В письме не было указано, какую дверь он открывает. Я перечитала последние строки и обнаружила на обороте маленькую приписку, которую раньше не заметила:

«Нижний шкаф в переводческой комнате. После этого остановись. Не пытайся узнать всё за один день. В прошлый раз именно так ты выдала себя».

Я задержала взгляд на последних двух словах.

Выдала себя.

Кому?

Леонарду?

Другого ответа письмо не предлагало.

Переводческая комната находилась через коридор. Её выделили мне пять лет назад, когда работа стала занимать столько места, что спальня и гостиная начали заполняться свитками, словарями и картами. Леонард сам приказал поставить туда большие шкафы и длинный стол под окном.

Он всегда поддерживал мою работу.

Именно благодаря ему мне не пришлось выбирать между браком и профессией, как многим знакомым женщинам. Когда один из придворных однажды заметил, что жене дипломата неприлично проводить дни среди орочьих послов, Леонард ответил ему при всех, что его жена за час приносит короне больше пользы, чем тот за год.

Я тогда любила его особенно сильно.

Воспоминание возникло настолько ясно, что мне захотелось остановиться.

Если письмо лгало, я сейчас превращала хороший брак в собственный кошмар.

Если говорило правду, хорошие воспоминания ничего не доказывали.

Ключ подошёл к нижнему шкафчику.

Внутри лежала только одна вещь — тонкая тетрадь в серой тканевой обложке.

На первой странице моим почерком было написано:

«Для Агнии. Читать только после письма».

Я села за стол.

Тетрадь оказалась не дневником. В ней не было длинных записей о чувствах, ссорах или жалобах. Я оставляла себе короткие заметки, каждую с датой и несколькими конкретными подробностями.

Первая относилась к зиме.

«Сегодня утром я обнаружила, что не помню поездку в Ремар. Леонард утверждает, что мы провели там три дня. У Марты есть платье, испачканное красной глиной. Такая глина встречается возле Ремара. Я не помню ни дороги, ни города».

Следующая запись:

«Эмма сказала, что я приходила к ней ночью и просила разрешения остаться. На следующее утро я вернулась домой. Я помню, что всю ту ночь была с Леонардом».

Я перечитала строчку.

Эмма.

Моя ближайшая подруга.

Если кто-то и мог подтвердить происходящее, это она.

Я перевернула страницу.

«Не спорь с Леонардом сразу. Он умеет объяснить каждое отдельное событие так, что ты начинаешь сомневаться в себе. Записывай только то, что можно проверить».

Здесь я остановилась.

Фраза была неприятной, потому что узнавала в ней себя.

Я действительно могла спорить яростно, но, если Леонард приводил разумные доводы, обычно начинала искать ошибку в собственных выводах. Так происходило не из-за страха перед ним. Я уважала его ум.

По крайней мере, всегда считала, что причина именно в этом.

Дальше шли три коротких записи, одна из которых заставила меня долго смотреть в страницу.

«Если я снова забуду сегодняшнюю ссору, значит, дело не в усталости. Я сказала Леонарду, что хочу уехать. Он ответил: “Утром ты будешь думать иначе”.»

Я не помнила этих слов.

Не помнила ссоры.

Не помнила желания уехать.

На следующей странице стояла дата трёхмесячной давности и всего одна фраза:

«Утром я действительно думала иначе».

Я закрыла тетрадь.

В комнате раздался бой часов.

Пять.

До возвращения Леонарда оставался примерно час.

Мысль о его скором приходе впервые за годы заставила меня посмотреть на дверь.

В эту секунду мне захотелось сделать именно то, что запрещало письмо: дождаться мужа, положить перед ним тетрадь и потребовать объяснений. Я знала его лицо, когда он лгал из вежливости на дипломатических приёмах. Знала, как он отворачивает голову, если не хочет отвечать. Мне казалось невозможным, что он сумеет выдержать прямой вопрос о подобном.

Но женщина, написавшая письмо, тоже знала Леонарда.

И всё же просила меня молчать.

Я спрятала тетрадь обратно, заперла шкаф и задумалась, куда деть ключ. Возвращать его в платье не хотелось. Если я и правда уже проходила через всё это раньше, повторять прежние действия было бессмысленно.

В конце концов я спрятала ключ в старый словарь западного орочьего наречия. Корешок давно отходил от переплёта, оставляя узкую полость, куда небольшой предмет вошёл без труда.

Письмо осталось при мне.

Я собиралась вернуться в кабинет, когда встретила в коридоре Марту.

Она несла сложенное бельё и при виде меня остановилась.

— Госпожа Агния, я как раз хотела вас найти. Экипаж больше не нужен?

Вопрос прозвучал буднично, но я не поняла его.

— Какой экипаж?

— К госпоже Вальд.

— К Эмме?

— Да. Вы велели подать к четырём.

Я посмотрела на окно в конце коридора. За ним уже сгущался вечер.

— Я ничего не велела.

Марта растерялась.

— Простите, госпожа. Наверное, я неверно поняла.

— Когда я это сказала?

Она нахмурилась, вспоминая.

— Утром. После завтрака.

Я хорошо помнила утро.

Мы с Леонардом завтракали вдвоём. Потом он уехал, а я поднялась в кабинет. До полудня работала над переводом. После полудня разбирала письма.

Никакого разговора с Мартой об экипаже в памяти не было.

— И потом я его отменила?

— Да.

— Когда?

Теперь горничная выглядела ещё менее уверенно.

— Когда господин Кросс приезжал днём.

Мне потребовалось несколько секунд, чтобы осмыслить услышанное.

— Леонард приезжал домой?

— Да, госпожа.

— Во сколько?

— Около половины первого.

— И я его видела?

Марта переставила бельё в руках.

— Конечно. Вы разговаривали в малой гостиной.

Я почувствовала неприятное давление в груди.

Сегодняшний день я помнила хорошо. До того момента, когда нашла письмо, он ничем не отличался от десятков других рабочих дней.

Леонард утром ушёл в канцелярию.

Вернуться обещал вечером.

Между этими двумя событиями не было его дневного приезда.

— Долго мы разговаривали?

— Минут двадцать, может, немного больше. Потом господин Кросс снова уехал, а вы попросили отменить экипаж.

— Что ещё я делала?

Марта теперь смотрела на меня с тревогой.

— Госпожа Агния, всё в порядке?

Я заставила себя улыбнуться.

— Разумеется. Увлеклась переводом и, кажется, совсем потеряла счёт времени.

Она приняла объяснение, хотя по выражению лица было понятно, что не до конца поверила.

— Тогда я пойду.

— Марта.

Она остановилась.

— Я... что-нибудь говорила после разговора с Леонардом?

— Кажется, нет.

— Я выглядела расстроенной?

Горничная помедлила.

— Вы попросили, чтобы вас никто не беспокоил.

— И всё?

— Ещё спросили, когда вернётся господин Кросс.

— Что именно я спросила?

— Успеет ли он вернуться до шести.

По спине прошёл холод.

Я действительно весь день знала, что Леонард вернётся примерно в шесть.

Но откуда?

Утром он говорил, что задержится.

Я помнила это отчётливо.

Он стоял у зеркала в прихожей, застёгивал сюртук и сказал:

— Не жди меня к ужину. Совет может затянуться.

Я даже пошутила, что тогда съем десерт одна.

Почему же после дневного разговора я спрашивала, появится ли он до шести?

— Спасибо, Марта.

Горничная ушла, а я вернулась в кабинет и закрыла дверь.

Только теперь я позволила себе достать письмо ещё раз.

Внизу страницы оставалась одна последняя строчка:

«Самое опасное начнётся, когда ты поймёшь, что теряешь не прошлые дни. Ты можешь потерять сегодняшний».

Я села.

С этой минуты письмо перестало быть странностью из прошлого.

Леонард приезжал несколько часов назад.

Я говорила с ним.

После этого отменила встречу с Эммой.

И не помнила ничего.

Я попыталась восстановить время между полуднем и двумя часами.

На столе лежал перевод. На полях возле шестого абзаца была моя пометка, сделанная примерно в середине работы. Я помнила, как писала её. Затем шла следующая страница, исправленная другим цветом чернил.

Я не помнила, когда сменила чернильницу.

Мелочь.

Раньше я бы даже не заметила.

Теперь начала искать другие.

На подоконнике стояла чашка, хотя я не помнила, чтобы просила её принести. Рядом лежал платок Леонарда — тёмный, с вышитыми инициалами. Я видела его утром в кармане его сюртука.

Он действительно был здесь.

Я взяла платок и провела пальцами по вышивке.

Перед глазами возникло лицо мужа.

Не страшное.

Не жестокое.

Родное.

Я помнила Леонарда молодым, ещё до того, как в его волосах появилась первая серебряная нить возле виска. Помнила, как он ждал меня под дождём возле дома тёти, потому что я опоздала на встречу на целый час. Как впервые услышал мой спор с орочьим послом и потом признался, что половину разговора не понял, зато окончательно решил на мне жениться.

Мы были счастливы.

Эту мысль я не могла выбросить только потому, что нашла письмо.

В первые годы денег не хватало, зато мы постоянно смеялись. Леонард занимал должность, которая приносила больше надежд, чем дохода, а я переводила всё, что попадалось, от торговых соглашений до частных писем. Вечерами мы сидели на кухне маленького съёмного дома и строили планы, которые тогда казались огромными.

Потом его карьера пошла вверх.

Моя тоже.

Мы переехали сюда.

Появились слуги, приёмы, официальные ужины, отдельные кабинеты, приглашения во дворец.

Когда именно между нами что-то изменилось?

Я не знала.

Возможно, ничего и не менялось, а письмо заставляло меня переоценивать обычные вещи.

Эта возможность оставалась.

Мне хотелось в неё верить.

Я вспомнила Эмму.

До её дома было меньше четверти часа на экипаже. Я могла поехать прямо сейчас и спросить о ночном визите, упомянутом в тетради.

Но письмо предупреждало: не делать резких шагов.

Я не знала, почему прежняя Агния боялась выдать себя, однако сегодня решила впервые ей довериться.

До шести оставалось сорок минут.

Я спрятала письмо в подкладку рабочей папки и вернула кабинету обычный вид. Ящик задвинула, перевод разложила поверх других бумаг, чернильницу переставила на привычное место. Даже перо, из-за которого всё началось, наконец достала из-за стола.

Только слово, вырезанное под ящиком, никуда не исчезло.

Когда я спустилась вниз, дом уже готовился к ужину.

Я попросила ничего не менять в обычном распорядке. Если Леонард действительно способен заметить мои сомнения, то самое разумное — не давать ему повода.

В гостиной меня ждала ещё одна мелочь.

На маленьком столике возле кресла лежала карточка Эммы.

Я взяла её.

На обороте подруга написала:

«Агния, я больше не стану делать вид, что ничего не происходит. Если сегодня снова передумаешь приезжать, завтра я приду сама».

Я прочитала сообщение дважды.

Снова.

Значит, встречи отменялись и раньше.

Воспоминание неожиданно подсказало мне разговор месячной давности. Мы с Эммой сидели в кофейне возле набережной, и она сердито сказала:

— Ты обещаешь приехать, а потом исчезаешь. Даже записки не оставляешь.

Я тогда рассмеялась и ответила, что она преувеличивает.

Эмма посмотрела на меня с таким выражением, которое я тогда приняла за обиду.

Теперь вспоминала иначе.

В прихожей открылась входная дверь.

Голоса слуг изменились. Я сразу узнала спокойный баритон Леонарда, хотя не слышала слов.

Внутри всё сжалось.

Я ненавидела себя за эту реакцию.

Семь лет я радовалась звуку его шагов.

Сегодня впервые захотелось, чтобы он задержался.

Леонард появился в гостиной через несколько минут.

Он выглядел уставшим, но всё равно безупречно собранным. Тёмный сюртук подчёркивал широкие плечи, светлые волосы были зачёсаны назад, только у виска выбилась прядь. В одной руке он держал перчатки, второй уже расстёгивал воротник.

Увидев меня, улыбнулся.

— Ты дома.

В этих двух словах не было ничего особенного, но я сразу вспомнила отменённый экипаж.

— А где мне ещё быть?

— У Эммы. Разве ты не собиралась?

Я внимательно следила за его лицом.

— Передумала.

— Так и подумал.

Он подошёл, наклонился и поцеловал меня в висок.

Обычный жест.

Я знала запах его одежды после улицы, знала лёгкое касание губ, знала, что через несколько секунд он спросит, закончила ли я перевод.

Так и произошло.

— Победила орочьего писца?

— Мы заключили перемирие.

— Значит, завтра он снова проиграет.

Я улыбнулась.

Улыбка получилась настоящей, что неожиданно причинило боль.

Передо мной стоял мой муж. Человек, которого я знала лучше всех.

Или думала, что знала.

Леонард сел напротив и начал снимать перчатки.

— Ты сегодня выглядишь усталой.

— Долгий перевод.

— Марта сказала, ты весь день почти не выходила из кабинета.

Я почувствовала, как напряглась спина.

Почему Марта рассказывала ему о моём дне?

Впрочем, ничего необычного в этом тоже не было. Леонард всегда спрашивал, как прошёл мой день, если возвращался поздно.

— Не весь.

— Знаю. Днём я тебя отвлёк.

Он произнёс это без малейшего колебания.

Я смотрела на его руки.

— Кстати, зачем ты приезжал?

Леонард поднял глаза.

— За папкой из кабинета. Я утром забыл её.

— Мы долго разговаривали?

Вопрос был опасным, но естественным.

Он задумался.

— Минут двадцать.

— О чём?

Теперь появилась небольшая пауза.

Не настолько долгая, чтобы обвинять его во лжи, однако я её заметила.

— Об Эмме. Ты снова собиралась к ней.

— И передумала после разговора с тобой?

— По-моему, да.

— Почему?

Леонард нахмурился.

— Агния, ты допрашиваешь меня?

Я заставила себя усмехнуться.

— Пытаюсь восстановить день. Представь себе, совершенно не помню твоего приезда.

Тревога на его лице появилась мгновенно.

Он подался вперёд.

— Совсем?

— Совсем.

— Даже разговор в гостиной?

Я покачала головой.

Леонард некоторое время молчал, и это молчание было хуже любой поспешной попытки оправдаться.

— У тебя раньше бывало подобное? — спросила я.

— Ты имеешь в виду, забывала ли ты разговоры?

— Да.

Он отвёл взгляд к окну.

Я знала этот жест.

На переговорах Леонард так делал, когда хотел подобрать особенно точную формулировку.

— Пару раз ты жаловалась, что не можешь вспомнить какую-нибудь мелочь, — сказал он. — Я не придавал этому значения.

— Какую именно мелочь?

— Не помню.

Ответ прозвучал иронично, и раньше я бы рассмеялась.

Сегодня не получилось.

Он заметил.

— Что произошло?

— Ничего.

— Агния, я вижу, когда ты врёшь.

— Я не вру.

— Тогда недоговариваешь.

Леонард поднялся и подошёл к моему креслу.

Я инстинктивно хотела отодвинуться, но заставила себя остаться на месте.

Он коснулся моего плеча.

— Посмотри на меня.

Я подняла лицо.

В его серых глазах была тревога. Настоящая или прекрасно сыгранная — я не могла определить, и от этой мысли стало ещё тяжелее.

— Ты меня пугаешь, — сказал он.

— Это я тебя пугаю?

— Ты сидишь бледная, задаёшь вопросы о разговоре, который состоялся несколько часов назад, и уверяешь, что всё нормально.

Он был прав.

Именно это являлось самым страшным.

Леонард всегда умел быть правым.

— Может, я действительно заработалась.

— Тогда завтра останешься дома.

Фраза прозвучала привычно.

Я посмотрела на него.

— Я сама решу.

Он слегка поднял брови.

— Конечно.

На мгновение между нами повисло напряжение, происхождение которого невозможно было объяснить одним предложением.

Раньше подобные разговоры случались. Леонард любил распоряжаться. Я любила спорить. Обычно через несколько минут кто-нибудь из нас уступал, после чего мы смеялись.

Сегодня его предложение воспринималось иначе только потому, что в кармане рабочей папки наверху лежало письмо моей рукой.

— Я поеду завтра к Эмме, — сказала я.

— Если хочешь.

— Хочу.

— Тогда поезжай.

Ответ оказался настолько спокойным, что мне стало стыдно за подозрения.

Возможно, всё действительно имело другое объяснение.

Я слишком быстро начала видеть угрозу там, где её не было.

Леонард взял мою руку и поцеловал пальцы.

— Давай сегодня не будем ни о работе, ни о памяти. Поужинаем, а потом я заставлю тебя лечь раньше обычного.

— Опять распоряжаешься.

— Предлагаю с убедительностью мужа, которого семь лет игнорируют.

— Пять.

— Семь.

— Первые два года я была покладистой.

— Агния, в первый месяц брака ты выгнала меня из спальни за то, что я переложил твои словари.

Я рассмеялась.

Сцена всплыла в памяти отчётливо: маленькая комната, стопка книг на полу, возмущённый Леонард в дверях. Тогда мы помирились ещё до полуночи.

Счастье тоже было настоящим.

Я не могла поверить, что человек способен подменить семь лет жизни одним кошмаром.

Ужин прошёл спокойно.

Мы разговаривали о людях, которых оба знали, спорили о предстоящем приёме, смеялись над ошибкой чиновника, который в официальном письме перепутал два орочьих слова и вместо «уважаемый вождь» написал нечто близкое к «почтенный козёл».

Леонард был таким, каким я его помнила.

Иногда я забывала о письме на целые минуты.

Потом случайная деталь возвращала тревогу.

Он знал, что я сегодня собиралась к Эмме.

Знал о дневном разговоре.

Знал о моих прежних провалах.

И ничего из этого не казалось ему странным.

После ужина мы поднялись наверх.

Обычно я ещё несколько часов работала, но сегодня не могла сосредоточиться. Леонард ушёл в спальню переодеться, а я задержалась в коридоре возле окна.

В саду зажгли фонари.

Если бы я захотела уйти сейчас, никто бы меня не остановил.

Эта мысль пришла неожиданно.

Я могла взять плащ, выйти через парадную дверь и поехать к Эмме.

Почему же женщина из письма шесть раз пыталась сделать это и каждый раз оставалась?

Из спальни донёсся голос Леонарда:

— Агния?

Я вошла.

Он стоял возле шкафа без сюртука, в светлой рубашке, и держал в руках какую-то книгу.

— Нашёл на твоей стороне кровати.

— Значит, моя.

— Поразительная логика.

Я забрала книгу.

Наши пальцы соприкоснулись.

В этот момент ничего не произошло.

Я даже почувствовала облегчение.

Леонард улыбнулся, потом посмотрел на мою руку.

— Опять перекрутилось.

— Что?

— Кольцо.

Я опустила взгляд.

Старое серебряное кольцо действительно повернулось камнем к ладони. Оно сидело чуть свободнее, чем несколько лет назад, и иногда съезжало.

Леонард протянул руку.

— Дай поправлю.

Я могла сделать это сама.

Однако раньше он сотни раз касался моего кольца, и мысль отдёрнуть руку показалась нелепой. Я почти позволила ему коснуться серебра, когда заметила выражение его лица.

Ничего особенного.

Сосредоточенный взгляд человека, который собирается поправить украшение на пальце жены.

Его большой палец лёг на край кольца.

В ту же секунду спальня исчезла.

Я увидела ту же комнату, но в ней было темно, а на мне было зелёное платье, которое сегодня висело в гардеробной. Я стояла возле двери и пыталась выдернуть руку из чужой хватки, хотя человек передо мной не был чужим.

Это был Леонард.

Его лицо искажала такая тревога, какой я никогда прежде на нём не видела. Он что-то говорил, но слова терялись в гуле крови. Я тянулась к дверной ручке, цеплялась пальцами за дерево, а другой рукой пыталась закрыть кольцо.

Воспоминание длилось одно мгновение.

Однако собственного голоса я не могла спутать ни с чьим.

Я кричала так, словно от этого зависела моя жизнь:

— Не позволяй ему коснуться кольца!