Я перечитала последние строки письма Леонарда и положила лист на стол рядом с распечатанным пакетом двухлетней давности. Ещё несколько минут назад самым страшным мне казалось содержание утраченного года. Теперь рядом с ним появилась другая цена: я могла вернуть себе прошлое и обнаружить, что сегодняшний Ортан превратился в имя, которое мне придётся узнавать по чужим рассказам.

Он сидел напротив и ждал. После истории с первым вскрытым письмом Ортан научился этому ожиданию с упрямством, которое иногда доводило меня до раздражения. Он не заглядывал в лист, хотя я сама позвала его, не спрашивал, что написал Леонард, и даже взгляд держал на моём лице, а не на строках.

— Прочитай, — сказала я и протянула письмо.

Ортан взял его только после этих слов. Читал долго, хотя текста было немного. На предупреждении о возможной потере последних дней его пальцы сильнее сжали край бумаги, а когда дошёл до собственного имени, на лице появилось выражение, которое я уже научилась узнавать: гнев, которому пока не дали ни цели, ни права на действие.

Он вернул письмо.

— Что скажешь? — спросила я.

— Ты действительно хочешь услышать?

— Да.

Ортан откинулся на спинку кресла и несколько секунд собирался с мыслями.

— Я ненавижу этот выбор.

— Это я уже поняла по твоему лицу.

— Хорошо. Значит, половину разговора можно пропустить.

— Даже не надейся.

В его глазах мелькнуло раздражение, живое и знакомое. Оно почему-то успокоило меня сильнее любой осторожной фразы.

— Я хочу, чтобы ты сохранила эти дни, — сказал он. — Хочу, чтобы помнила, как пришла сюда, как ругалась со мной из-за письма, как ушла вчера и почему вернулась. Особенно последнее. Если Кросс прав и всё это может исчезнуть, мне хочется сказать, что возвращать год целиком — ужасная идея.

Я слушала, не перебивая.

— Но? — спросила, когда он замолчал.

— Никакого «но». Это моё мнение. Ты его попросила.

— И ты не собираешься убеждать меня отказаться?

Ортан нахмурился.

— Агния, я только что несколько предложений убеждал тебя отказаться.

— Ты сказал, чего хочешь сам.

— Разница есть?

— Для меня — да.

Он посмотрел на письмо Леонарда.

— Тогда сформулирую точнее. Я бы выбрал возвращение частями, если бы речь шла о моей памяти. Я бы выбрал сохранить последние дни, если бы должен был рискнуть забыть женщину, которую…

Он остановился на полуслове.

Я почувствовала, как изменилось собственное дыхание.

— Которую что?

— Сейчас это совершенно не относится к вопросу.

— Значит, относится.

— Агния.

— Ты сам требовал, чтобы я называла вопросы прямо.

— Я начинаю жалеть о собственных методах.

— Поздно.

Ортан провёл ладонью по лицу и посмотрел на меня с усталой досадой.

— Женщину, которую успел полюбить.

Я не ожидала, что признание прозвучит именно так. Без подходящего вечера, без поцелуя, без красивой тишины вокруг. На столе лежало письмо первого мужа с предупреждением, что я могу забыть последние дни, Харса за стеной спорила со стражем из-за каких-то бумаг, а мужчина напротив только что сказал мне, что любит.

Наверное, именно поэтому я поверила сразу.

Ортан не стал пользоваться моим молчанием.

— Теперь ты знаешь, почему мне хочется вырвать это письмо и объявить, что Кросс ошибся.

— И почему не объявляешь?

— Потому что я не знаю, ошибся ли он.

— Не это.

Он понял.

— Потому что моё желание сохранить место в твоей памяти не даёт мне права выбирать, какую часть твоей жизни оставить закрытой.

Я провела пальцем по сгибу письма.

— Даже если после этого тебя для меня не будет?

Ортан сжал челюсть.

— Мне не нравится, когда ты задаёшь вопросы, на которые у меня есть хороший ответ и отвратительные чувства.

— Привыкай.

— Не собираюсь.

Я улыбнулась, однако улыбка быстро исчезла. Слова Леонарда оставались перед глазами: несколько последних дней или недель. В эти недели помещалось всё, что изменило мою жизнь. Записка за ящиком, страх в собственной спальне, Эмма, старый дом, первый разговор с Ортаном, договор, письма, возвращённое море, дождь, поцелуи, архив, мой уход и возвращение.

Если зеркало заберёт именно их, я проснусь женщиной, которая помнит семь лет брака с Леонардом значительно лучше, чем причину, по которой выбрала другого мужчину.

И всё же эта мысль уже не меняла ответа.

— Я верну всё, — сказала я.

Ортан закрыл глаза на секунду, затем кивнул.

— Хорошо.

— Вот сейчас ты врёшь ужасно.

— Я не сказал, что рад.

— Значит, не будешь спорить?

— Буду, если появится что-то новое. Если Кросс найдёт запись о том, что зеркало при полном возвращении превращает человека в придворного советника, лично запрещу обряд ради безопасности королевства.

Я рассмеялась.

— А если новых сведений не появится?

— Тогда поеду с тобой.

— Я ещё не попросила.

— Вчера попросила.

— На вчерашних условиях. Сегодня условия изменились.

Ортан посмотрел на меня внимательнее.

— Ты хочешь, чтобы я был там?

— Да.

— Тогда буду.

Ответ пришёл без лишнего торга. Именно так он согласился сопровождать меня в первый раз к зеркалу, именно так впустил обратно в свой дом и именно так два года хранил пакет, хотя сам считал мою просьбу безрассудной.

Я забрала у него письмо и сложила вместе с посланием прежней Агнии. За последние дни мне пришлось привыкнуть к тому, что мои собственные слова способны спорить друг с другом через годы. Двадцатипятилетняя я умоляла Леонарда убрать одно воспоминание. Двадцатидевятилетняя требовала вернуть право знать и оставляла Ортану инструкцию. Нынешняя собиралась открыть всё, зная, что рискует потерять настоящее.

Ни одна из этих женщин не была ошибочной версией меня.

Именно поэтому я больше не хотела выбирать между ними.

— Я напишу Леонарду, — сказала я.

— Что именно?

— Что приеду к полудню и решение не изменилось.

Ортан кивнул и поднялся.

— Я позову Харсу.

— Подожди.

Он остановился у двери.

Мне вспомнился разговор нескольких дней назад, когда Харса призналась, что Ортан однажды уже нарушал слово, данное человеку, которого хотел защитить, и пожалел. Тогда я удержалась от вопросов. После всего случившегося мне больше не требовалось доказательство, что он отличается от Леонарда, однако одна незакрытая дверь оставалась.

— Харса сказала, что ты научился не решать за других после одной ошибки.

Ортан некоторое время молчал.

— Она всё-таки когда-нибудь договорится до собственной казни.

— Ты её не казнишь.

— К сожалению, она это знает.

— Расскажешь?

Он посмотрел на часы, затем на письмо в моей руке.

— Сейчас?

— Если не хочешь, забудь, что спросила.

— Нет. Сейчас, наверное, подходящее время.

Ортан вернулся к креслу, но не сел. Он встал у окна, где утренний свет делал особенно заметным старый шрам возле подбородка.

— У меня был старший брат, — начал он. — До меня именно он должен был стать главой дома. Когда мне было двадцать три, на границе случилось нападение. Ничего великого и героического: несколько десятков людей оказались зажаты возле старого моста, а наши пытались вывести их до того, как дорогу перекроют.

Я молчала.

— Брат остался удерживать переход и приказал мне увести остальных. Заставил пообещать, что я не вернусь за ним, пока люди не окажутся в безопасности. Я вывел их. А потом решил, что обещание больше не имеет значения, потому что он один, ранен и, конечно, нуждается в моей помощи.

Я уже понимала, чем закончится история, и от этого хотелось попросить его остановиться. Но он продолжал ровно, без попытки превратить смерть брата в красивый урок.

— Когда вернулся, он уже отходил от моста. У него был шанс уйти. Увидел меня, развернулся обратно, потому что за мной шли ещё трое нападавших. Я выбрал за него второй раз за один вечер. Сначала решил, что знаю, когда его приказ перестал иметь смысл. Потом своим возвращением заставил снова остаться.

— Он погиб?

— Да.

Ортан смотрел во двор.

— Много лет я говорил себе, что действовал из любви. Что любой брат вернулся бы. Что невозможно стоять в стороне, когда человек тебе дорог. Всё это правда. И всё это не вернуло его.

Я поднялась и подошла ближе, но остановилась рядом, не касаясь.

— Харса была там?

— Да. Именно она после этого сказала, что если я когда-нибудь ещё раз назову нарушенное обещание заботой, то сначала должен честно признать, кого именно эта забота успокаивает.

— Жестоко.

— Очень в её стиле.

— И поэтому два года назад ты выполнил мою просьбу.

— В том числе. А потом открыл письмо Кросса и доказал, что один хороший урок не превращает человека в святого.

Я посмотрела на него.

— Я рада.

Ортан повернул голову.

— Чему именно?

— Что ты не святой.

— Очень романтичный ответ на признание в любви и рассказ о погибшем брате.

— Я стараюсь соответствовать мужу.

— По договору?

— Не порть.

Он улыбнулся. Я сама взяла его за руку, и несколько секунд мы стояли рядом у окна. Ни мне, ни ему не требовалось делать из этого обещание, которое должно пережить зеркало.

Через четверть часа я отправила Леонарду короткое сообщение: «Я приеду к полудню. Хочу вернуть всё. Предупреждение прочитала. Харса и Ортан будут со мной». Перечитав, я не добавила ни объяснений, ни просьбы подготовить меня к последствиям. Всё необходимое он уже знал.

Ответ пришёл до того, как мы закончили завтрак.

«Хорошо. Я буду ждать».

Всего четыре слова.

Ортан прочитал их только потому, что я сама повернула записку к нему. Он ничего не сказал, а Харса, сидевшая напротив, посмотрела сначала на меня, затем на него и отложила свои бумаги.

— Значит, едем втроём.

— Да.

— Правила прежние?

Я задумалась.

Во время первого возвращения мне было важно перечислить каждую границу: кто может касаться кольца, когда остановиться, где стоят свидетели. Сейчас правила стали проще, потому что главное уже произошло. Леонард доказал, что способен остановиться по моему слову. Ортан доказал, что способен не вмешаться, когда ему не нравится мой выбор. Харса доказала, что умеет находиться рядом без превращения присутствия в власть.

— Леонард касается кольца только после моего прямого разрешения, — сказала я. — Я называю, что хочу вернуть. Если в процессе скажу остановиться, он останавливается. Остальное решу на месте.

Харса кивнула.

— Грейр?

Ортан вздохнул.

— Почему ты спрашиваешь меня?

— Проверяю, не придумал ли уже дополнительные правила.

— Придумал около двенадцати.

— И?

— Все остались у меня в голове.

— Прогресс.

Я допила чай и посмотрела на часы.

— Нам пора.

Дорога на Старую улицу казалась короче, чем в прошлый раз. Я сидела рядом с Харсой, Ортан напротив, и никто не пытался развлекать меня разговором. В окне проходили улицы, которые я знала много лет. На одном углу когда-то находилась лавка, где Леонард купил мне первый дорогой словарь; дальше начиналась дорога к набережной, по которой мы гуляли в первые годы брака. Прошлое не нападало из-за каждого поворота. Оно существовало вокруг, и мне больше не хотелось отворачиваться.

Ортан несколько раз смотрел на меня, но каждый раз молчал.

— Можешь спросить, — сказала я.

— Что?

— Как я себя чувствую.

— Ты ругалась за этот вопрос.

— Сегодня разрешаю.

Он задумался.

— Как ты себя чувствуешь?

— Боюсь.

Ортан кивнул.

— Я тоже.

— Ты?

— Тебе кажется странным?

— Немного.

— Тогда наслаждайся. Я редко признаюсь.

— Чего боишься больше? Что обряд навредит мне или что я тебя забуду?

Он посмотрел прямо.

— Второго.

Честность ударила сильнее, чем благородный ответ.

— А первое?

— Первое тоже. Но ты спрашивала, чего больше.

Харса издала звук, похожий на подавленный смешок.

— Что? — спросил Ортан.

— Ничего. Я впервые вижу, как женщина заставляет тебя отвечать на вопросы, от которых ты годами уходил на совете старейшин.

— Совет старейшин никогда не спрашивал, боюсь ли я, что жена забудет мои поцелуи.

— У них скучные заседания.

Я улыбнулась.

Страх никуда не исчез, зато перестал занимать всё пространство внутри.

У старого дома Кроссов Берта открыла сама. На этот раз она не удивилась ни Ортану, ни Харсе и сразу отступила в сторону.

— Господин Кросс ждёт в малой гостиной, — сказала она. — Зеркальная комната тоже готова.

Я сняла плащ.

— Почему в гостиной?

Берта явно не знала, как ответить.

— Он сказал, что сначала хочет поговорить.

Ортан напрягся, но посмотрел на меня.

Я могла подняться сразу наверх. Могла потребовать зеркало и отказаться от последнего разговора. Вместо этого спросила:

— Он один?

— Да.

— Хорошо. Я зайду.

Харса подняла бровь.

— Мы?

— Подождите здесь.

Ортан ничего не сказал.

— Ты не возражаешь? — спросила я нарочно.

Он сжал губы.

— Очень.

— И?

— Буду стоять в коридоре и возражать про себя.

— Прекрасно.

— Агния.

Я уже повернулась к двери.

— Что?

— Если позовёшь, я войду.

— Знаю.

В малой гостиной за последнюю неделю ничего не изменилось. То же кресло у окна, столик, старые семейные портреты на стене. Я бывала здесь редко даже в счастливые годы. Этот дом всегда принадлежал Леонарду больше, чем мне, и сегодня впервые это не ранило.

Он стоял у камина, хотя огня не было. На столике лежали две папки и ключи от старого дома.

— Ты пришла, — сказал он.

— Я написала, что приду.

— Знаю.

Леонард посмотрел на мой воротник.

На знак Грейров.

Я ждала реакции, но он только отвёл взгляд к окну.

— Грейр с тобой?

— И Харса.

— Хорошо.

Я села в кресло.

— О чём ты хотел поговорить?

Леонард не занял место напротив сразу. Несколько секунд переставлял бумаги, хотя они и без того лежали ровно. Я слишком хорошо знала эту привычку. За семь лет видела её перед трудными дипломатическими разговорами, семейными ссорами и единственным признанием, что он потерял важный документ перед встречей с королём.

Наконец он сел.

— Я хочу предложить ещё один вариант.

— В письме был вариант возвращать частями.

— Другой.

Настороженность появилась сразу.

Леонард заметил.

— Я ничего не сделал без тебя. Только подумал.

— Говори.

Он сложил руки.

— Оставить всё как есть.

Несколько секунд я была уверена, что неправильно поняла.

— То есть?

— Не возвращать остаток.

— Вообще?

— Вообще.

Я откинулась на спинку кресла.

Вот этого я не ожидала. После набережной, где Леонард сам обещал вернуть всё и говорил, что хочет познакомиться со мной заново уже после полной правды, его предложение казалось возвращением на несколько дней назад.

— Ты вчера говорил другое.

— Вчера я не знал о риске для новой памяти.

— Теперь знаешь и снова решил, что прошлое мне не нужно?

— Нет.

Он ответил быстрее, чем я закончила.

— Я ничего не решил. Предлагаю. Если ты откажешься, мы поднимемся наверх и сделаем то, о чём договорились.

— Тогда зачем?

Леонард посмотрел на мои руки.

На этот раз серебряного кольца на пальце не было. Я держала его в кармане, и светлая полоса кожи уже начинала исчезать.

— Потому что вчера ты сказала, что хочешь вернуть всё, чтобы больше никто не держал части твоей жизни закрытыми. Я понимаю. Но сегодня появилась цена, которой вчера не было.

— Цена существовала. Мы о ней не знали.

— Именно.

Он провёл пальцем по краю манжеты.

— Ты уже знаешь главное, Агния. Знаешь о плене. Помнишь, что первый раз попросила сама. Знаешь о первом случае без согласия, о наших разговорах, о том, что я следил за тобой, о шести попытках уйти. Ты знаешь, что сделал я и почему наш брак закончился. Остаток года даст подробности. Ещё ссоры, ещё мои решения, ещё дни, которые исчезли вместе с ними. Возможно, там есть что-то, что изменит твоё мнение обо мне окончательно. Возможно, наоборот. Но для того чтобы вернуть эти месяцы, ты рискуешь тем, что принадлежит тебе сейчас.

— И ты предлагаешь оставить удобную версию.

Леонард поморщился.

— Да. Наверное, именно так это звучит.

— А как ты хотел, чтобы звучало?

— Никак. Я не готовил правильную формулировку.

Он поднял взгляд.

— Я предлагаю закончить наш брак, как обещал. Передать тебе дом, записи, ключи от зеркальной комнаты. Если совет потребует мою подпись, получит её сегодня. Я не стану просить тебя вернуться. Могу вообще уехать из столицы после окончания разбирательства, если так будет проще.

— Леонард…

— Дослушай.

Я замолчала.

— Ты можешь остаться с Грейром. Можешь завтра уйти и от него. Можешь жить одна, работать, уехать на границу, никогда больше со мной не разговаривать. Я соглашусь со всем этим. Единственное, что предлагаю сохранить, — твою нынешнюю память. Эти дни. То, что ты сама выбрала после ухода от меня.

Он говорил спокойно, но я видела цену каждого слова.

— Ты предлагаешь мне отказаться от части себя ради Ортана.

— Я предлагаю тебе хотя бы рассмотреть, стоит ли прошлое риска потерять человека, к которому ты вернулась сама.

— Ты защищаешь мой брак с Ортаном?

Леонард усмехнулся без веселья.

— Не преувеличивай моё духовное совершенство. Мне хочется ненавидеть этот брак. Я и так ненавижу его достаточно хорошо.

— Тогда почему?

Он помолчал.

— Потому что увидел знак на твоём воротнике.

Я машинально коснулась застёжки.

— Несколько дней назад ты носила моё кольцо и не знала, почему должна его бояться. Сейчас пришла сюда со знаком другого дома, зная, что можешь снять его в любую минуту. Мне больно это видеть. Но впервые я понимаю, что боль принадлежит мне, а выбор — тебе.

Слова могли бы стать ещё одним доказательством, что Леонард изменился.

Возможно, они им и были.

От этого предложение становилось опаснее.

Он не держал меня. Не угрожал. Не говорил, что зеркало нельзя использовать. Напротив, наверху всё было приготовлено, Ортан и Харса ждали в коридоре, а Леонард заранее пообещал исполнить моё решение.

Впервые за много лет он предлагал мне удобную жизнь честно.

— Если я соглашусь, — спросила я, — что будет с закрытой памятью?

— Ничего. Пока кольцо и зеркало существуют, связь сохранится. Можно запечатать зеркальную комнату, передать ключи тебе и больше не открывать. Я откажусь от родового права пользоваться связью. Закрытые части останутся там, где сейчас.

— Навсегда.

— Если ты захочешь.

Я посмотрела на него.

— Ты понимаешь, что говоришь?

— Да.

— Предлагаешь мне добровольно оставить у семейной вещи год моей жизни.

— Предлагаю выбрать те воспоминания, с которыми ты хочешь жить дальше.

Вот она.

Самая красивая версия старой ошибки.

Я не разозлилась. Наверное, потому что Леонард действительно предлагал, а не решал. В его словах больше не было тайного прикосновения к кольцу, поездки к зеркалу, о которой я проснусь и забуду, или уверения, что завтра стану думать иначе.

Он наконец научился спрашивать.

А я наконец могла ответить.

— Нет.

Леонард опустил глаза.

— Я думал, что ты скажешь это.

— Тогда зачем предложил?

— Потому что хотел дать тебе возможность.

— Или потому что надеялся?

Его рот дрогнул.

— И это тоже.

— На что?

Он не ответил сразу.

— Что ты выберешь настоящее.

— Я его и выбираю.

— Агния, ты можешь потерять его.

— Да.

— Грейра.

— Да.

Сказать это вслух оказалось больнее, чем думать.

Леонард поднялся и прошёл к окну.

— Ты познакомилась с ним заново несколько дней назад. Вспомнила наши семь лет. Вчера вернулась к нему сама. Сегодня можешь потерять именно это решение. Разве тебя не пугает?

— Пугает.

— Тогда почему?

Я тоже поднялась.

— Потому что ты опять разделяешь мою жизнь на прошлое и настоящее так, словно одно можно выбросить ради другого. Я больше не хочу выбирать удобную Агнию.

— Я не называю тебя удобной.

— Сейчас нет. Но предложение то же самое. Оставить закрытым то, что может причинить боль, чтобы сохранить то, что делает меня счастливее сегодня.

— Разница в том, что сегодня выбираешь ты.

— Поэтому я могу отказаться.

Он закрыл глаза.

— Да.

В этой простой реплике было больше изменений, чем во всех его обещаниях последних дней.

Я подошла к столу и коснулась одной из папок.

— Что здесь?

— Копии семейных записей. Во второй — документы для совета.

— Ты уже подписал согласие?

— Да.

Я открыла верхний лист. Под формулировкой о прекращении человеческого брака стояла подпись Леонарда Кросса. Дата сегодняшняя.

Семь лет.

Когда-то я выводила рядом с его фамилией свою и училась новой подписи, потому что мне нравилось видеть нас одним именем. Теперь несколько строк возвращали мне Кервен окончательно.

Я закрыла папку.

— Спасибо.

— Не за что.

— Есть.

— За прекращение брака не благодарят.

— Я благодарю не за прекращение. За то, что подписал до того, как узнал мой окончательный выбор.

Леонард посмотрел на меня.

— Я обещал.

— Ты много чего обещал.

— Знаю.

— Но это обещание выполнил.

Он отвернулся.

Я поняла, что именно сейчас могла бы сделать шаг к нему. Обнять, как раньше. Коснуться плеча. Дать хотя бы ту малую часть близости, которую он, возможно, заслуживал честностью последних дней.

Не сделала.

Жалость была плохим основанием для прикосновения.

Леонард и сам это знал. Он остался у окна.

— Я хочу спросить тебя кое о чём, — сказала я.

— Спрашивай.

— Вчера на набережной ты признался, что перестал возвращать меня к первому решению задолго до шестой попытки. Ты уже понимал: если я сохраню память, уйду.

— Да.

— Ты говорил, что боялся меня потерять.

— Да.

— Но это не всё.

Леонард застыл.

Я увидела по его лицу, что попала в то место, которое он обходил всё это время.

— Что ещё? — спросила я.

Он вернулся к креслу, но садиться не стал.

— Почему ты решила, что есть что-то ещё?

— Потому что теперь я помню первый случай. Там ты испугался, что старое воспоминание разрушит меня. Это было правдой. Потом я стала искать, спорить, отдаляться. Ты говорил, что боялся снова увидеть меня такой, какой я была после плена. Это тоже было правдой. Но к моменту, когда я собирала вещи шесть раз, речь уже шла не о плене. Ты сам признал.

— Да.

— Тогда скажи полностью. Чего ты боялся?

Леонард долго смотрел на меня. Привычка подбирать точные формулировки никуда не исчезла, но теперь я уже различала момент, когда он пользовался ею ради ясности, и момент, когда прятался внутри красивых слов.

— Я говорил себе, что боюсь твоего состояния, — произнёс он наконец. — Потом перестал в это верить.

Я ждала.

— Когда ты начала вспоминать первый раз, ты злилась на меня за сам факт, что я скрывал зеркало. После моего вмешательства без согласия стала смотреть иначе. Я это видел. Не сразу понял, что изменилось, но видел.

— И?

Он сжал пальцы на спинке кресла.

— Каждый следующий раз возвращалось больше. Ты находила старые записи, людей, с которыми разговаривала, несоответствия. Начала понимать, что проблема уже не в зеркале. Проблема во мне.

Его голос стал хриплее.

— И тогда я стал бояться другого. Что однажды ты вспомнишь достаточно. Не один разговор, не одну ложь, не поездку в старый дом. Всё вместе. Посмотришь на меня, сложишь эти куски и поймёшь, кем я стал рядом с тобой.

Он поднял глаза.

— Я боялся дня, когда ты перестанешь меня любить.

Вот оно.

Без заботы.

Без спасения.

Без попытки сделать свой страх благороднее.

Я прислонилась ладонью к столу.

— Поэтому отнимал следующие воспоминания.

— Да.

— Чтобы я продолжала любить.

— Чтобы утром ты смотрела на меня так, как раньше.

У меня сжалось горло.

Леонард говорил дальше, и каждое слово ложилось на то, что я уже знала.

— После некоторых ссор ты становилась чужой на несколько дней. Не потому, что переставала быть собой. Теперь я это понимаю. Ты была собой как никогда. Ты смотрела на меня и больше не пыталась оправдать. А потом я открывал зеркало, убирал разговор, и утром ты спрашивала, почему я такой мрачный. Садилась напротив за завтраком. Рассказывала о работе. Иногда сама прикасалась ко мне.

Он отвёл взгляд.

— Первые разы я чувствовал облегчение. Потом начал ждать этого утра заранее. Знал, что если сумею убрать правильный кусок, снова увижу женщину, которая ещё любит меня так, как я хочу.

Мне стало холодно, хотя в комнате было тепло.

— А ты когда-нибудь спрашивал себя, кого именно она любит?

Леонард долго молчал.

— Человека, которого помнит.

— Человека, которого ты ей оставил.

Он вздрогнул.

— Да.

Я подошла к окну, потому что больше не могла стоять напротив него.

На улице Ортан разговаривал со стражем возле ворот. Отсюда я видела только широкую спину и движение руки. Он не смотрел на окна. Не пытался угадать, сколько продлится мой разговор с первым мужем.

Я вспомнила, как два года назад сказала ему: человек, которому я нравлюсь, может решить, что имеет право спасать меня против моей воли.

Тогда я ещё любила Леонарда.

Сейчас наконец понимала, когда именно умерла та любовь, на которой держался наш брак.

— Ты ошибся в одном, — сказала я.

Леонард поднял голову.

— В чём?

— Правда не убила мою любовь к тебе.

Он смотрел молча.

— Я вспомнила плен и увидела тебя там. Ты защищал меня в карете. Потом искал. Ждал на ступеньках, пока я сама подойду. Спал возле моей кровати. Отказывался использовать зеркало. Я вспомнила море, наш первый дом, словари, мои первые переговоры. Вспомнила, как хотела состариться с тобой. Чем больше правды возвращалось, тем яснее становилось, что я действительно тебя любила.

Глаза Леонарда блеснули, но он не перебил.

— Наша любовь умерла раньше, чем я нашла записку за столом. В те дни, которых ты лишил меня. Каждый раз, когда я приходила к правде и говорила тебе, что хочу знать, ты отнимал у меня право остаться человеком, который эту правду знает.

— Агния…

— Послушай до конца. Я могла вспомнить плен и по-прежнему любить тебя. Могла узнать, что ты один раз испугался и переступил границу, и, возможно, со временем простить. После первого случая без согласия я ведь осталась. Ты сам это сказал. Я знала и всё равно осталась.

Леонард закрыл глаза.

— Да.

— А потом ты решил, что любовь можно сохранить, если убрать из меня причины для ухода. Вот это её и уничтожило. Ты отнял не только воспоминания. Ты лишал меня возможности любить тебя, зная правду о тебе.

Он сел.

Мне впервые показалось, что Леонард стал меньше. Не слабее, не жалче. Человеком, который наконец услышал ответ на вопрос, от которого год пытался спрятаться.

— Значит, шанса нет, — сказал он.

Я не стала давать утешительный ответ.

— На наш брак — нет.

— Я говорил не о браке.

Я знала.

Вчера на набережной я допустила мысль, что когда-нибудь могу позволить ему пригласить меня на прогулку и начать знакомство заново. Сегодня это ощущалось иначе. Не из-за Ортана. Даже если бы Ортана не существовало, год украденной воли никуда бы не исчез.

— Я не знаю, смогу ли когда-нибудь смотреть на тебя и не помнить, что ты делал, — сказала я. — И больше не хочу обещать чувства заранее.

Леонард кивнул.

— Справедливо.

— Возможно, однажды мы сможем разговаривать без зеркала между нами. Возможно, нет. Это максимум, который могу сказать сейчас.

— Этого больше, чем я заслужил.

— Не начинай решать, что заслужил. Я сама разберусь.

На его лице появилась слабая, болезненная улыбка.

— Хорошо.

Мы молчали несколько минут. Мне казалось, что именно так и должен был закончиться наш брак: не криком, не ненавистью, не мгновением, когда один превращается в чудовище, а разговором двух людей, которые когда-то выбрали друг друга и слишком поздно поняли, что одной любви недостаточно, если один получает право переписывать выбор второго.

Леонард первым встал.

— Тогда пойдём наверх.

— Да.

Он взял папку с семейными записями.

У двери я остановила его.

— Леонард.

— Что?

— Предложение оставить всё как есть было последним?

Он понял, о чём я спрашиваю.

— Да.

— Когда мы окажемся перед зеркалом, ты больше не будешь убеждать меня сохранить какую-то часть закрытой?

— Нет.

— Даже если испугаешься в процессе?

Его лицо изменилось.

— Я буду бояться.

— Это не ответ.

— Я верну всё, что ты потребуешь вернуть. Если скажешь остановиться — остановлюсь. Если не скажешь — не решу за тебя, что хватит.

Мне понадобилось несколько секунд.

— Хорошо.

— Агния.

— Да?

— Спасибо, что позволила предложить.

Я удивилась.

— Даже после отказа?

— Особенно после. Я впервые за долгое время услышал твоё «нет» и ничего после него не потерял, кроме того, на что всё равно не имел права.

Я кивнула и открыла дверь.

Ортан стоял в конце коридора рядом с Харсой. Они разговаривали вполголоса, но замолчали, когда увидели нас. Ортан сначала посмотрел на меня, потом на папку в руках Леонарда.

— Всё? — спросила Харса.

— Разговор — да, — ответила я. — Теперь зеркало.

Ортан подошёл.

— Решение не изменилось?

— Нет.

Он кивнул.

Никакого повторного спора.

Леонард посмотрел на него внимательнее.

— Вы читали моё письмо?

— С разрешения Агнии.

— Разумеется.

Уголок рта Ортана дёрнулся.

— Вы хотите что-то сказать, Кросс?

Я почувствовала, как между ними привычно начинает натягиваться невидимая струна.

— Хочу, — сказал Леонард. — Но сегодня воздержусь.

— Удивительный прогресс.

— Ортан.

Он посмотрел на меня.

— Что?

— Не начинай.

— Я только ответил.

Харса вздохнула.

— Мне казалось, после зеркала понадобится отдых. Теперь понимаю, что он понадобится мне.

Леонард неожиданно усмехнулся. Не дружелюбно, но и без прежней враждебности.

— В одном мы с вами согласны.

— Это пугает сильнее обряда, — сказала я.

На второй этаж мы поднялись вчетвером.

Западный коридор встретил нас холодным светом из узких окон. Я уже проходила здесь несколько раз за последние дни, но сегодня каждая дверь воспринималась иначе. Где-то за одной из них хранились вещи рода Кроссов, за другой — старые документы, а в конце находилась комната, перед которой семь лет моей жизни наконец должны были перестать делиться на разрешённые и запрещённые части.

Берта оставила дверь открытой.

Зеркало было накрыто.

На маленьком столе рядом лежали семейные записи, которые Леонард изучал ночью. Я не стала их читать сейчас. Если после обряда захочу разобраться в каждой строке — разберусь сама, уже обладая тем, что эти строки описывают.

Харса заняла место возле двери, как в прошлый раз.

Ортан остановился у стены.

Леонард положил папку на стол и повернулся ко мне.

— Прежде чем начнём, я должен сказать одно.

— Мы договорились без новых уговоров.

— Это не уговор. Я хочу уточнить, что понимаю твоё решение.

— Говори.

Он посмотрел на зеркало.

— В прошлый раз ты называла два конкретных участка памяти. Сегодня просишь снять все закрытые связи, которые я создавал после твоего первого желания вернуть память. Это может затронуть больше событий, чем я помню сам. В некоторые дни зеркало захватывало разговор и часы вокруг него. Я не смогу выбрать только плохое или только хорошее.

— Я именно этого и хочу.

— Знаю.

— Тогда всё.

Леонард кивнул.

Он не стал продолжать.

Я подошла к зеркалу и взялась за край ткани. В прошлый раз рука дрожала. Сейчас тоже. Разница заключалась лишь в том, что теперь я не пыталась считать страх признаком неправильного решения.

Ткань легла на кресло.

В зеркале появились наши отражения.

Я увидела себя первой. Тёмное платье, знак Грейров у воротника, распущенная после дороги прядь волос, лицо уставшей женщины, которой за несколько дней пришлось познакомиться с несколькими версиями собственной жизни.

Справа отражался Леонард.

За ним Ортан.

У двери Харса.

Я достала кольцо.

Серебряный ободок лежал на ладони привычно, хотя уже несколько дней не принадлежал пальцу. Когда-то он был самым дорогим моим украшением, потому что Леонард купил его, едва располагая деньгами, и дрожал во время предложения сильнее меня. Потом кольцо стало связью с зеркалом и символом того, чего я боялась.

Сегодня оно было ключом.

Последний раз.

Я положила его на нижнюю часть рамы.

По серебру прошёл слабый свет.

Ортан за моей спиной сделал вдох.

Я увидела движение в отражении и обернулась.

— Всё хорошо?

Он посмотрел на меня с явным недовольством.

— Ты сейчас серьёзно спрашиваешь это у меня?

— Да.

— Нет.

Я улыбнулась.

— Честно.

— Ты требовала.

— Хочешь выйти?

— Нет.

— Тогда оставайся.

Ортан кивнул.

Леонард подошёл к зеркалу, но остановился дальше, чем требовалось. Его рука оставалась у тела.

— Когда будешь готова.

Я посмотрела на собственное отражение.

В последние дни мне столько раз приходилось говорить о праве на память, что слова начали казаться большими и отвлечёнными. Здесь всё сводилось к одному движению. Леонард коснётся кольца. Связи, которые он годами закрывал, откроются. Я получу дни, из которых меня вырезали, и никто заранее не знает, что зеркало заберёт взамен.

Возможно, ничего.

Возможно, утро, когда я нашла записку.

Возможно, договор.

Возможно, первый поцелуй.

Я повернулась к Харсе.

— Если после этого я не вспомню последние дни, у тебя останутся документы?

— Все.

— Договор?

— В трёх экземплярах. Один у меня, один в королевской канцелярии, один у тебя.

— Письмо из пакета?

— В твоей комнате.

Я кивнула.

— Не рассказывай мне всё сразу.

Харса нахмурилась.

Ортан тоже.

— Что именно значит «не сразу»? — спросила она.

— Если я очнусь и не буду понимать, что произошло, скажи только, что сама потребовала вернуть память и знала о риске. Дальше я буду спрашивать.

— Как два года назад? — спросил Ортан.

— Нет. Тогда я запрещала рассказывать, пока сама не вспомню. Сейчас запрещать не хочу. Я хочу иметь возможность задавать вопросы в своём темпе.

Харса кивнула.

— Это могу.

Я посмотрела на Леонарда.

— Ты тоже.

— Хорошо.

— И никаких попыток сразу объяснить мне, что я чувствовала к тебе до обряда.

Его лицо дрогнуло.

— Хорошо.

— Даже если я буду помнить только счастливые годы.

Пауза получилась длиннее.

— Даже тогда.

Вот этого ответа я ждала.

Я снова посмотрела на Ортана.

Он стоял там же, у стены, но теперь руки были скрещены на груди так крепко, что я сразу поняла: если позволить, он проведёт весь обряд, удерживая себя на месте силой.

— А ты?

— Что я?

— Если забуду тебя.

На его лице появилась боль, которую он не успел скрыть.

— Буду отвечать на вопросы.

— Только?

— Агния, если ты хочешь сейчас получить от меня список благородных обещаний, время выбрала отвратительное.

— Не хочу благородных.

— Хорошо, потому что у меня их нет.

Я оставила зеркало и подошла к нему.

Леонард отвернулся к столу. Харса тоже нашла повод изучить дверь. Их деликатность была настолько заметной, что в другое время я бы посмеялась.

Сейчас я остановилась перед Ортаном и взяла его за руку.

— Я боюсь потерять тебя.

Он переплёл наши пальцы.

— Я тоже боюсь, что ты меня потеряешь.

— Это очень плохое утешение.

— Я предупреждал.

— Можешь сказать, что мы вернёмся к этому через неделю, когда человеческая сторона перестанет делать вид, что не понимает собственных цифр.

Ортан усмехнулся.

— Вот это ты решила запомнить перед возможной потерей памяти?

— Удивительно важная часть наших отношений.

Его большой палец провёл по моей кисти.

Я вспомнила наш первый настоящий поцелуй. Он стоял за шаг от меня и ждал, пока последнее расстояние сокращу я. Вспомнила второе прикосновение, просьбу запомнить, его серьёзное обещание. Вспомнила вчерашний вечер, когда сказала, что вернулась к нему, и то короткое мгновение, когда огромный уверенный орк забыл, как дышать.

Я не могла сохранить эти воспоминания, сильнее сжав их внутри.

Память так не работала.

Леонард уже доказал.

— Если я всё забуду, — сказала я, — не показывай мне наше прошлое как доказательство, что я должна снова тебя выбрать.

Ортан посмотрел на меня.

— Я знаю.

— Нет. Скажи.

Он понял, почему мне это важно.

— Если ты забудешь наши дни, я расскажу только то, о чём спросишь. Не стану требовать чувств на основании того, что было до обряда. Не буду использовать договор, чтобы убедить тебя остаться со мной.

— Даже если я решу уйти?

— Открою ворота.

У меня защипало глаза.

— Ты всегда возвращаешься к этим воротам.

— Они работают.

— Очень орочий подход к романтике.

— Другого у меня нет.

Я улыбнулась.

Потом отпустила его руку и вернулась к зеркалу.

Леонард уже стоял на своём месте. Я увидела, что он смотрит на нас, но в его лице не было прежней попытки понять, что нужно сделать, чтобы вернуть меня. Только боль человека, который видит конец истории и наконец позволяет ему случиться.

— Леонард.

— Да?

— Я хочу вернуть всё, что ты забрал после того, как я сказала, что хочу помнить.

Он едва заметно кивнул.

— Всё?

— Каждый разговор. Каждый день, который зеркало закрыло вместе с ним. Все попытки уйти. Все хорошие часы, которые исчезли рядом. Всё, что ты выбирал за меня.

— Понял.

— Повтори.

Леонард замер.

На секунду я увидела молодого мужчину у первого зеркала, которому двадцатипятилетняя жена тоже заставляла повторять условия, пока он не произнесёт их точно.

Он тоже вспомнил.

— Я верну все воспоминания, которые забрал без твоего согласия, и всё, что зеркало закрыло вместе с ними. Без отбора с моей стороны. Если ты скажешь остановиться, я остановлюсь.

— Да.

Он протянул руку к кольцу.

Я увидела пальцы над серебром.

Ещё секунда — и связь откроется.

— Подожди.

Леонард отдёрнул руку сразу.

Ни вопроса.

Ни раздражения.

Я повернулась к Ортану.

Он выпрямился у стены.

Возможно, именно этот образ исчезнет первым. Янтарные глаза, тёмные волосы, руки, которые умеют удерживать и отпускать. Мужчина, которого я выбрала через несколько дней после того, как узнала о шести собственных побегах, и которого потом выбрала ещё раз, уже имея возможность жить без защиты любого мужчины.

Я не хотела его забывать.

В этом была вся правда.

Но ещё сильнее я не хотела сохранить его ценой той же сделки, которая однажды уже разрушила мою жизнь: отдать кусок себя за обещание, что без него будет легче.

Ортан понял, почему я смотрю.

Его лицо стало серьёзным.

Я спросила:

— А если я тебя забуду?

Он ответил без паузы:

— Тогда я познакомлюсь с тобой заново. И на этот раз ты снова решишь сама.