Я ещё несколько секунд смотрела на Ортана, запоминая его таким, каким он стоял сейчас у стены зеркальной комнаты: напряжённым, сердитым на саму возможность потерять меня и всё же не делающим ни одного движения, чтобы остановить. Его ответ остался между нами без клятвы и без требования поверить. Если память действительно заберёт последние дни, он не станет убеждать меня, что когда-то был мне дорог. Ему придётся начать с самого начала.

Странным образом именно это окончательно успокоило.

Я повернулась к зеркалу.

Леонард всё ещё держал руку над кольцом. За последние дни он научился ждать моего разрешения, и от этого было больно: когда-то он умел так всегда. Я знала теперь мужчину, который сидел на ступеньке после моего возвращения с запада и не приближался, пока я сама не подошла. Знала мужа, который спорил со мной перед первым обрядом, потому что боялся исполнить мою просьбу. Знала человека, который позже перестал слышать разницу между просьбой и отказом.

Сегодня я собиралась вернуть их всех.

— Сейчас, — сказала я.

Пальцы Леонарда коснулись серебра.

Зеркало не потемнело сразу, как в прошлый раз. Сначала по краю рамы прошёл слабый свет, затем он собрался вокруг отражения кольца. Камень в оправе вспыхнул, и на одно мгновение я увидела в зеркале не свою руку, а множество одинаковых рук, наложенных одна на другую. На одной кольцо сидело ровно, на другой было повёрнуто камнем внутрь, на третьей пальцы пытались сорвать его, на четвёртой серебряный ободок лежал на ладони.

Потом комната исчезла.

Память вернулась не как рассказ, который можно слушать по порядку. Она пришла жизнью.

Я снова стояла в нашем первом доме, босиком на холодном полу, и спорила с Леонардом из-за книги, которую он положил не туда. Злилась совершенно искренне, а через минуту уже смеялась, потому что он торжественно обещал составить карту моих полок и всё равно путал их через два дня.

Мы переезжали в новый дом. Леонард нёс коробку с моими словарями, отказывался признать, что она тяжёлая, и в итоге уронил половину книг на лестнице. Я сидела на верхней ступени и смеялась так, что не могла помочь собирать.

Я получила первое крупное назначение переводчиком. Он ждал меня вечером у канцелярии, хотя заседание затянулось на три часа. Я вышла злая, уставшая и уверенная, что провалила половину переговоров, а Леонард посмотрел на меня и спросил:

— Ты точно хочешь сейчас, чтобы я тебя утешал?

— Нет.

— Отлично. Тогда скажу, что советник Ревер говорил об итоговом переводе с таким выражением, с каким обычно говорят о чуде.

— Он назвал меня невыносимой.

— Значит, уважает.

Я помнила, как мы шли домой под дождём и делили один плащ на двоих, хотя он был слишком узким. Помнила море. Помнила наше желание состариться рядом. Помнила день, когда впервые подумала о ребёнке с его серыми глазами, и вечер, когда мы решили, что пока оба слишком жадные до работы и отложили этот разговор.

Ничего из этого не было подделкой.

А потом внутри счастливых лет начали открываться двери, которых раньше не существовало.

Зимний дворец. Тетрадь с датами. Мой страх перед первым провалом. Разговор с Леонардом о возвращении памяти, который я уже видела частично, теперь продолжился дальше.

Я требовала вернуть воспоминание о плене.

Он отказывался.

Я настаивала.

Он согласился подумать.

А вечером мы приехали в старый дом.

Я сама вошла в зеркальную комнату, уверенная, что Леонард наконец исполнит моё новое решение. Помнила, как удивилась, увидев кольцо на выступе рамы.

— Зачем оно здесь?

Леонард стоял за моей спиной.

— Я хочу сначала показать тебе одну вещь.

— Какую?

— Насколько легче тебе стало после первого обряда.

Я повернулась к нему.

— Мы это уже обсуждали.

— Агния, послушай.

— Я пять лет слушала. Теперь верни.

Он смотрел на меня долго. В тот момент на его лице ещё была борьба. Я увидела её сейчас ясно: он знал, что я изменила решение, и одновременно был уверен, что прежняя Агния понимала себя лучше нынешней.

— Ты сама просила меня защитить тебя, если это вернётся.

— Пока я не буду уверена, что хочу помнить. Я уверена.

— Ты не знаешь, что с тобой будет через неделю.

— И ты не знаешь.

— Я видел.

— А жить эту неделю буду я.

Я помнила свою злость. Его страх. Потом его ладонь на кольце.

И то, что произошло дальше.

Леонард выбрал не воспоминание о плене, а наш сегодняшний разговор. Вместе с ним исчезли моё требование вернуть прошлое, поездка в старый дом, моя злость и его собственное обещание подумать.

На следующее утро я проснулась рядом с ним и помнила только, что несколько дней тревожилась из-за странных снов. Леонард спросил, как я себя чувствую. Я ответила, что хорошо.

И поцеловала его.

Теперь я помнила выражение его лица после этого поцелуя.

Облегчение.

Вот когда всё началось по-настоящему.

Не в первый обряд, о котором просила я.

В это утро, когда Леонард впервые увидел, что можно убрать одну неудобную часть меня и получить обратно жену, которая ничего не требует.

Следующее воспоминание сменило первое.

Белая галерея. Ортан. Архивные записи. Мой страх. Пакет, который я оставила Грейрам. Возвращение домой.

Я вошла в кабинет Леонарда поздно вечером и сказала:

— Я была у человека, которому ты не можешь приказать забыть разговор.

Он поднялся из-за стола.

— У кого?

— Неважно.

— Для меня важно.

— Вот именно это и стало проблемой.

Я помнила, как он побледнел.

Помнила собственное решение дать ему ещё один шанс. Я не собиралась тогда уходить. Даже после первого вмешательства без согласия я всё ещё хотела сохранить наш брак.

На следующий день Леонард уже знал о моём интересе к орочьему праву.

Он следил за мной.

Мы поссорились.

Я сказала, что уеду на несколько дней, чтобы подумать без него.

Он ответил:

— Ты сейчас действуешь из страха.

— Возможно. Но даже испуганный человек имеет право выйти из собственного дома.

— Куда ты поедешь?

— Не скажу.

— Агния.

— Я уже сказала достаточно.

Тогда я впервые собрала дорожную сумку.

Зелёное платье лежало сверху.

Я дошла до ворот.

Марта стояла в прихожей и делала вид, что ничего не замечает. Кучер уже ждал. Я держалась за ручку двери, когда услышала Леонарда за спиной.

Он не схватил меня.

Не приказал закрыть ворота.

Он сказал:

— Я соглашусь вернуть всё.

Я обернулась.

И поверила.

Наверное, именно поэтому предательство оказалось настолько глубоким.

Мы поехали на Старую улицу. Я сама вошла в зеркальную комнату, потому что думала, что наконец получу обратно то, за что боролась.

Леонард попросил позволить ему коснуться кольца.

Я разрешила.

А когда поняла, что зеркало открывает не ту связь, было поздно.

Утром я проснулась дома.

Зелёное платье снова висело в шкафу.

Я не помнила ворот.

Не помнила кареты.

Не помнила Ортана.

Не помнила пакет.

Через несколько недель нашла первую несостыковку заново.

Потом вторую.

Моя жизнь развернулась передо мной в ужасающе знакомом круге. Я понимала теперь, почему прежняя Агния оставляла себе такие странные, упрямые доказательства. В каждом новом витке ей приходилось начинать расследование собственной жизни с места, которое Леонард не успел заметить.

Однажды таким местом стала Эмма.

Я пришла к ней с сумкой поздно вечером и сказала, что ухожу от мужа. Эмма не задавала вопросов, пока я сама не заговорила. Я рассказала ей о зеркале, о кольце, о том, как просыпаюсь после ссор и помню их иначе.

Леонард нашёл меня до полуночи.

Я услышала его голос в прихожей и сказала Эмме:

— Пять минут. Я поставлю точку.

В библиотеке Леонард не повышал голоса. Не обвинял меня в истерике. Он выглядел человеком, который не спал несколько ночей.

— Если ты сейчас останешься здесь, завтра половина столицы будет знать о нашем браке.

— Пусть.

— Совет вмешается.

— Пусть.

— А зеркало?

Я замолчала.

Он заметил.

— Ты всё ещё хочешь вернуть память?

— Да.

— Тогда поедем. Я сделаю это.

Я вышла из библиотеки спокойнее, и Эмма решила, что мы договорились. Мы действительно договорились.

Только каждый понимал договор по-разному.

Через час я снова стояла перед зеркалом.

А утром написала Эмме, что всё было недоразумением.

Теперь помнила, как Леонард сидел за столом, пока я выводила эти слова.

Он не диктовал.

Ему уже не требовалось.

Я сама писала версию, в которую верила после того, как он убрал из меня всё, что ей противоречило.

Потом был Ремар.

Красная глина на подоле.

Три дня, которые исчезли из моей памяти.

Я поехала туда, потому что нашла в архиве запись о старом мастере, работавшем с брачными знаками Кроссов. Мне казалось, что человек, который понимает устройство кольца, сможет доказать, что связь можно разорвать без участия Леонарда.

Мастер уже умер.

Зато его дочь сохранила старую книгу заказов.

В ней стояло имя Кроссов.

И заметка о том, что брачный дар нельзя использовать против воли второго владельца без повреждения связи.

Я вернулась в столицу с копией страницы.

Леонард встретил меня дома.

— Где ты была?

— В Ремаре.

Он побледнел.

Я впервые увидела, что он боится уже не моей боли.

Он боялся доказательства.

В ту ночь я не собиралась уходить. Я хотела разговора. Хотела показать страницу и услышать, что на этот раз он признает всё и остановится.

Вместо этого снова оказалась на Старой улице.

Позже я не помнила ни дороги, ни города, ни красной глины.

Марта сохранила платье.

Я — ощущение, что в моей жизни отсутствуют три дня.

Так родилась запись в серой тетради.

Зима принесла мне день рождения.

Снег лежал на старом мосту, Леонард смеялся, когда я первой испугалась треска льда, хотя сама заставила его спуститься. Он купил мне редкий словарь. Я была счастлива.

А потом в кармане его сюртука увидела записку от человека, которого встречала в Ремаре.

Пустые три дня обрели форму.

На обратной дороге мы поссорились.

— Ты опять убрал что-то, — сказала я.

Леонард молчал.

— Скажи хотя бы, что я ошибаюсь.

Он не сказал.

Я велела кучеру ехать не домой.

Леонард спросил:

— Куда?

— Туда, где тебя нет.

Несколько часов счастливого дня исчезли вместе с этой ссорой.

Я сохранила подарок.

Помнила завтрак.

Помнила вечер с друзьями.

А мост, снег и момент, когда снова поняла правду, выпали из середины дня так аккуратно, что я год не замечала отсутствия.

Весной мы выбирали подарок Эмме и два часа спорили в книжной лавке. Леонард купил мне старое издание орочьих баллад, которое я запрещала покупать из-за цены. Я вышла из лавки счастливая, прижимая книгу к груди, и сказала:

— Ты безнадёжный человек.

— Но сегодня тебе это нравится.

— Сегодня.

Слово задело его.

Я увидела это.

Потому что к тому времени уже снова вела записи.

Вечером он нашёл тетрадь.

Мы поссорились из-за неё.

Я сказала, что буду ночевать в доме переводчиков.

Дошла до ворот.

И снова потеряла не только ссору.

Исчезла книжная лавка.

Его подарок.

Мой смех.

Он крал всё шире, чем собирался.

И каждый раз принимал это как допустимую цену, если утром я оставалась дома.

Остальные воспоминания возвращались быстрее. Я не успевала прожить каждое заново, но узнавала их целиком: ещё одна сумка; ещё одна ночь у Эммы; чужая комната, где я сидела у окна и пыталась решить, что скажу Леонарду утром; ворота нашего дома, до которых дошла в четвёртый раз; два случая, когда действительно уехала; записки в книгах; ключ в зелёном платье; слово, вырезанное под ящиком ножом, пока пальцы дрожали от спешки.

Я помнила все шесть попыток.

И каждый раз Леонард находил способ привести меня к зеркалу.

Иногда обещал вернуть память.

Иногда просил один последний разговор.

Один раз я сама согласилась поехать, потому что всё ещё любила его и хотела поверить в раскаяние.

Один раз он сказал, что если после разговора я по-прежнему захочу уйти, сам отвезёт меня к Эмме.

Утром я не помнила обещания.

К шестому разу он уже почти не объяснял себе происходящее старым пленом. Я видела это в его собственных глазах.

Он знал, что я ухожу от него.

И всё равно касался кольца.

Последней пришла память о записке за письменным столом.

Я писала её поздно ночью, сидя в своей переводческой комнате. На столе лежала серая тетрадь. В гардеробной висело зелёное платье. Под ногтями оставалась деревянная пыль после слова «ВСПОМНИ», вырезанного на нижней стороне ящика.

Я знала, что могу снова забыть.

Поэтому оставила себе не просьбу довериться кому-то другому.

Оставила факты.

«За последний год ты шесть раз пыталась уйти от Леонарда Кросса».

Я сложила бумагу, перевязала льняной нитью и спрятала за ящик.

Потом села на пол возле стола и долго плакала.

Не от страха перед мужем.

От того, что всё ещё любила его.

В ту ночь я думала: если утром забуду и снова посмотрю на Леонарда прежними глазами, та Агния не будет виновата. Ей нужно только дать возможность найти дорогу обратно.

Я дала.

Через несколько дней нашла записку.

Теперь круг замкнулся.

Память продолжала идти дальше, заполняя мелкие провалы между большими событиями. Разговоры за завтраком. Пропавшие часы. Мои подозрения, которые Леонард называл усталостью. Его заботливые жесты после каждой новой потери. Моя нежность к нему в дни, когда я уже не помнила причин злиться.

И среди всего этого — настоящая любовь.

Она не исчезала от правды.

Она жила внутри правды и умирала от того, что мне не позволяли её знать.

В какой-то момент я перестала понимать, стою ли ещё перед зеркалом. Семь лет прошли через меня разом, но теперь они были моими целиком: западная дорога, плен, первый добровольный обряд, счастливые годы, первая измена памяти, Ортан в белой галерее, пакет, шесть попыток уйти, каждая ложь, каждый смех, каждый украденный час.

Затем что-то изменилось.

Тёплый свет последних дней дрогнул.

Я почувствовала, как память тянет в противоположную сторону.

Предупреждение Леонарда.

Обратный разрыв.

Я попыталась удержать настоящее, но уже знала: память нельзя сохранить силой.

Перед глазами мелькнул кабинет Ортана. Золотая линия на договоре. Дождь. Его ладонь на моей талии.

Потом — пустота.

Короткая.

Чистая.

Следующее, что я увидела, было утро в северной комнате и письмо Леонарда о возможности вернуть целый год.

Я испугалась.

Начала искать Ортана внутри последних дней, перебирая их быстрее, чем успевала осмыслить.

Он был.

Я помнила, как спорила с ним из-за вскрытого письма. Помнила его признание в ревности. Человеческий совет. Море. Дождливую галерею. Белый коридор двухлетней давности. Пакет в архиве. Ссору у решётки. Ворота, которые он приказал открыть. Дом переводчиков. Возвращение. Его лицо, когда я сказала, что пришла к нему.

Он был.

Но между дождём и следующим утром зиял небольшой разрыв, который я не успела рассмотреть.

Комната вернулась.

Я стояла перед зеркалом, обеими руками держась за раму. По спине стекал пот, колени дрожали, а в отражении лицо казалось чужим только потому, что я слишком много раз увидела себя разной за последние минуты.

Леонард уже убрал руку с кольца.

Свет на серебре погас.

Харса находилась у двери.

Ортан — там же, у стены.

Он не подошёл.

Выполнил обещание даже сейчас.

Я смотрела на него и чувствовала, как напряжение в груди понемногу отпускает.

— Агния? — спросила Харса.

Я перевела взгляд на неё.

— Я здесь.

Собственный ответ показался знакомым. Когда-то после первого возвращения памяти я уже произнесла эти слова Ортану.

Леонард стоял возле зеркала, боясь спросить.

Я сама посмотрела на него.

И увидела всё.

Мужчину под дождём возле дома тёти. Молодого дипломата в тесной кухне. Человека на ступеньках после моего возвращения. Мужа, который отказался использовать зеркало, пока я не настояла. Мужчину у моря, мечтавшего состариться со мной.

И того же человека возле зеркала.

Снова.

И снова.

И снова.

Больше между ними не было провала, который позволял бы разделить Леонарда на две удобные версии.

— Я помню, — сказала я.

Он едва шевельнул губами.

— Всё?

— Всё, что ты забрал.

Леонард закрыл глаза.

Я сняла кольцо с выступа рамы. Камень больше не светился, однако металл оставался тёплым. Впервые за семь лет я не испытывала к нему ни нежности, ни страха. Это был предмет, с которым происходили вещи. Значение ему придавали наши решения.

Я положила кольцо на стол рядом с семейными записями.

— Оно мне больше не нужно.

Леонард не потянулся к нему.

Харса подошла ближе.

— Его лучше оставить здесь до решения совета. Теперь это доказательство.

— Хорошо.

Я согласилась легко. Серебряный ободок перестал быть частью моего тела задолго до того, как я сняла его с пальца.

Ортан всё ещё молчал.

Я повернулась к нему.

— Ты меня помнишь? — спросил он.

Вопрос прозвучал настолько осторожно, что я едва не рассмеялась.

— Это я должна спрашивать.

— Я отлично помню. К сожалению, некоторые особенно раздражающие разговоры тоже.

— Тогда всё в порядке.

Он не улыбнулся.

— Агния.

Я поняла.

— Помню договор. Помню письмо. Помню, как ты его открыл и спрятал. Помню дождь. Помню архив. Помню, что ушла от тебя. И почему вернулась.

Только после последней фразы его плечи немного расслабились.

— Всё?

Я прислушалась к собственному прошлому.

Небольшая пустота оставалась.

— Не уверена.

Ортан сразу напрягся снова.

— Что пропало?

— Пока не знаю. Небольшой кусок последних дней. Я разберусь.

— Хочешь, чтобы я помог?

Я посмотрела на него.

— Если попрошу.

— Хорошо.

Леонард отвернулся.

Именно это движение напомнило, что мы всё ещё стоим в его доме, рядом с вещью, которая семь лет связывала нас сильнее любой бумаги.

Я подошла к нему.

— Леонард.

Он повернулся.

— Да?

— Теперь я знаю.

Он не спросил, что именно.

Наверное, по моему лицу понял достаточно.

— Я помню, как любила тебя, — сказала я. — Не письма. Не чужие рассказы. Я сама помню.

Боль на его лице стала глубже.

— Спасибо.

— За что?

— За то, что сказала.

Я покачала головой.

— Не делай из этого подарок. Это моя память.

— Хорошо.

Он посмотрел на кольцо.

— Я думал, если смогу оставить тебе счастливые годы, когда-нибудь они окажутся сильнее того, что сделал позже.

— Они и оказались сильными. Только в другую сторону.

Леонард поднял глаза.

— Что ты имеешь в виду?

— Теперь я знаю, что потеряла по-настоящему. Если бы наш брак всегда был плохим, уход ничего бы не стоил. Но я выбрала тебя. Любила. Доверяла настолько, что отдала тебе право помочь мне в самом страшном воспоминании моей жизни. Ты получил именно ту женщину, которую хотел сохранить.

Я замолчала, потому что голос начал подводить.

Леонард не двинулся.

— А потом сам уничтожил возможность для неё остаться рядом с тобой.

Он опустил голову.

Никакого оправдания не последовало.

Мне больше не требовалось.

Я вышла из зеркальной комнаты первой.

За спиной остались зеркало, кольцо и мужчина, с которым я когда-то собиралась прожить всю жизнь. Ортан догнал меня только на первом этаже, когда я сама остановилась возле двери.

— Можно? — спросил он.

Я посмотрела на его протянутую руку.

Когда-то этот вопрос казался удивительным.

Теперь — естественным.

Я вложила пальцы в его ладонь.

Королевский совет собрался через три дня.

За это время я успела дважды пожалеть, что согласилась присутствовать, один раз поспорить с Харсой о необходимости личного участия и четыре раза объяснить Ортану, что его желание высказать советникам мнение о человеческих законах лучше оставить для другого заседания.

Он всё равно высказал.

В более приличной форме, чем ожидала Харса.

Я рассказала совету только то, что касалось решения. Семейные записи Кроссов подтвердили неоднократное обращение к зеркалу после того, как моё первоначальное согласие перестало действовать. Леонард не отрицал ни одного случая. Не пытался объявить меня ненадёжной из-за возвращённой памяти и не воспользовался предупреждением о недавнем провале, чтобы поставить под сомнение мои слова.

Когда старший советник спросил, признаёт ли он, что применял родовую магию после моего прямого отказа, Леонард ответил:

— Признаю.

Тогда всё стало намного короче, чем могло быть.

Наш человеческий брак прекратили официально. Подпись Леонарда, поставленная заранее, избавила совет от последнего спора о согласии сторон. В документе моё имя стояло так, как я хотела:

Агния Кервен.

Брачный знак Кроссов больше не принадлежал мне.

Право Леонарда распоряжаться семейной реликвией совет отменил в тот же день. Зеркало запечатали и передали под королевский надзор вместе с кольцом и книгами, где сохранились записи обо всех обращениях. Применение родовой магии против воли второго человека признали нарушением, которое лишало владельца права хранить брачный знак.

Для Леонарда это означало больше, чем потерю старой семейной вещи.

Он перестал считаться уполномоченным представителем ветви Кроссов в делах, связанных с родовыми соглашениями, а вскоре лишился и места в дипломатической канцелярии. Человек, чья работа строилась на точности договоров и праве говорить от имени короны, слишком много раз нарушал самый важный договор собственной жизни, чтобы совет сделал вид, что это не имеет отношения к его должности.

Он принял решение без апелляции.

После заседания мы встретились в коридоре.

Впервые за семь лет на Леонарде не было знака канцелярии.

Я заметила отсутствие сразу.

Он проследил за моим взглядом.

— Непривычно?

— Да.

— Мне тоже.

Люди проходили мимо, стараясь не смотреть на нас открыто. Ещё несколько недель назад я бы подумала, что завтра весь двор будет обсуждать падение Леонарда Кросса. Теперь мне было всё равно.

— Ты уедешь? — спросила я.

— Из столицы?

— Не знаю. Вообще.

Леонард покачал головой.

— Пока останусь. Дом требует разбирательства, часть бумаг нужно передать. Потом решу.

Я кивнула.

Его дальнейшая жизнь больше не была моей задачей.

Он понял это раньше, чем я успела отступить.

— Я не прошу тебя писать.

— Хорошо.

— И сам не буду.

Слова задели, хотя именно этого я хотела.

Семь лет нельзя было закрыть дверью без звука.

— Леонард.

— Да?

— Я помню море.

Его лицо изменилось.

— Всё?

— Как ты делал вид, что стоишь на дне.

Он улыбнулся.

На мгновение передо мной снова оказался мужчина, которого я любила.

Только теперь рядом с этим воспоминанием лежали остальные.

И они больше не спорили друг с другом.

— Я действительно был уверен, что стою, — сказал он.

— Ты всегда был уверен во многих вещах.

Улыбка исчезла.

— Да.

— Придётся теперь жить с тем, что в одной из них ошибся.

— В какой?

Я посмотрела ему прямо в глаза.

— Ты думал, что потеряешь меня, если позволишь помнить. Потерял потому, что не позволил.

Леонард побледнел, однако взгляд не отвёл.

— Знаю.

Раньше это слово выводило меня из себя. Он слишком часто узнавал всё после того, как исправить уже было невозможно.

Сегодня я впервые услышала в нём не попытку закончить спор.

Леонард действительно знал.

И ему предстояло жить с этим дальше.

Я не желала ему несчастья. Не хотела мести, не ждала, что каждый следующий год станет наказанием. Достаточно было одного: теперь он не мог вернуть себе удобную версию прошлого. Он тоже помнил женщину, которая когда-то любила его и хотела состариться рядом.

И знал, кто уничтожил эту возможность.

— Прощай, Леонард.

Он долго смотрел на меня.

— Прощай, Агния.

Я ушла первой.

Он не позвал.

После возвращения памяти жизнь не стала новой.

Она стала полной.

Разница оказалась огромной.

Первые недели я иногда просыпалась с ощущением, что во мне живут несколько времён сразу. Я могла сидеть над переводом торгового договора и внезапно вспомнить зимний мост, который годами отсутствовал в моём дне рождения. Могла услышать спор за дверью и увидеть кухню нашего первого дома. Иногда рядом с хорошим воспоминанием сразу вставало плохое, но теперь между ними больше никто не выбирал за меня.

Я училась жить со всем.

Ортана это тоже касалось.

Он не превратился в безупречного мужчину после одного правильного ответа у зеркала. Через две недели мы поссорились из-за поездки к северной границе, потому что он считал предложенный маршрут опасным и двадцать минут доказывал это с таким видом, что мне хотелось отправиться туда из одного упрямства. Через месяц он назначил рабочую встречу на рассвет, забыв предупредить, и получил от меня лекцию о разнице между главой дома и хозяином чужого времени.

Он отвечал.

Злился.

Один раз хлопнул дверью, вернулся через минуту и признал, что дверь не виновата.

Я смеялась.

Мы работали вместе, но моё имя всё чаще появлялось на документах отдельно от Грейров. После нескольких успешных соглашений человеческая канцелярия начала присылать запросы напрямую мне. Орочьи дома делали то же. Иногда это раздражало Ортана, потому что его собственный переводчик оказывался занят на переговорах, где он вообще не участвовал.

— Я начинаю понимать недостатки твоей профессиональной независимости, — заявил он однажды.

— Поздно. Ты сам заказал печать с фамилией Кервен.

— Главная ошибка моей жизни.

— Нет. До главной ещё далеко.

— Успокаивает.

В северной комнате по-прежнему стояли мои вещи. Некоторые постепенно переместились в другое крыло, но никто не объявлял день, когда это должно произойти. Иногда я спала у себя. Иногда Ортан просыпался рядом со мной. Иногда мы проводили три дня на разных переговорах и встречались вечером во дворе так, словно не виделись месяц.

Он никогда не спрашивал, почему я оставила часть книг в северном шкафу.

Я никогда не требовала, чтобы он перестал бояться моего ухода.

Страх существовал.

Он просто перестал быть распоряжением.

Самым странным последствием обряда оказался тот маленький пробел, который я заметила сразу после зеркала.

Поначалу я решила не трогать его. После года охоты за собственной памятью мне впервые не хотелось превращать каждый отсутствующий час в новую задачу. Я знала главное: зеркало вернуло всё, что Леонард забрал. Потеря относилась к последним дням и была ценой, которую я приняла заранее.

Ортан отвечал на вопросы, если я задавала.

Я спрашивала редко.

Помнила дождливую галерею. Помнила, как едва не поцеловала его и вместо этого увидела белый дворцовый коридор двухлетней давности. Помнила следующий день, разговоры, пакет, письмо Леонарда.

Между этими точками оставалось что-то.

Я знала, что там был Ортан.

Этого пока хватало.

Прошли месяцы.

Осень сменилась зимой, зима уступила весне. Старое зеркало Кроссов осталось под королевской печатью и больше не возвращалось в мою жизнь. Леонард не писал. Однажды я увидела его издалека у здания совета: без прежнего знака, в разговоре с каким-то старым знакомым. Он заметил меня, кивнул.

Я ответила.

Мы пошли дальше каждый своей дорогой.

Этого тоже оказалось достаточно.

Годовой договор с Ортаном закончился в тот же день, в который начался.

Я забыла бы дату, если бы Харса не появилась утром в переговорной с тем самым экземпляром, на котором золотая линия год назад обвела две подписи.

Она положила документ между нами.

— Поздравляю, — сказала она. — Вы пережили год и не убили друг друга.

Ортан поднял взгляд от бумаг.

— Ты явно была разочарована.

— Первые три месяца — очень. Потом стало жалко мебели.

Я рассмеялась.

Только после этого заметила второй лист.

— Что это?

Харса посмотрела на Ортана.

Он отложил перо.

— Окончание договора.

Комната сразу стала другой.

Я знала, что день придёт. Более того, несколько раз сама напоминала, что срок ограничен годом. В договоре не существовало автоматического продления и не было пункта, который превращал совместную жизнь в обязанность после указанной даты.

И всё же видеть бумагу оказалось неприятно.

— Уже подготовил? — спросила я.

— Харса подготовила.

— По твоему приказу.

— По календарю.

Харса подняла ладони.

— Я с удовольствием оставлю вас спорить о том, кто из вас виноват во времени.

Она вышла и закрыла дверь.

Я посмотрела на Ортана.

За год он почти не изменился. Волосы стали немного длиннее, старый шрам возле подбородка остался тем же, один клык по-прежнему был короче второго. Я уже знала каждое выражение этого лица и всё равно иногда ошибалась в его настроении.

Сегодня не ошиблась.

Ортан был готов потерять меня.

— Ты хочешь, чтобы договор закончился? — спросила я.

— Он должен закончиться.

— Это другой ответ.

— Я знаю.

— Тогда ответь на мой вопрос.

Он встал и подошёл к окну.

Так делал, когда разговор становился труднее любого торгового соглашения.

— Я хочу, чтобы ты осталась, — сказал он. — Хочу настолько, что последние две недели несколько раз ловил себя на попытке придумать разумную причину продлить договор ещё хотя бы на месяц.

— И не придумал?

— Придумал семь.

— Всего?

— Очень хороших.

Я улыбнулась.

— Почему не предложил?

Ортан повернулся.

— Потому что год назад обещал: через двенадцать месяцев тебе не придётся просить у меня свободу. Если сегодня начну убеждать продлить бумагу, обещание превратится в ловкую формулировку.

Я подошла к столу и провела пальцем по золотой линии.

— Мы больше не те люди, которые подписывали это.

— Именно.

— Тогда, возможно, нам нужен другой договор.

Он напрягся.

— Ты предлагаешь?

— Я рассуждаю.

— Очень опасная разница.

— Боишься?

— Да.

За год он научился отвечать на этот вопрос без попытки выглядеть сильнее.

Мне нравилось.

Я посмотрела на второй лист.

— Что произойдёт после подписи?

— Орочий брачный союз прекращается. Ты перестаёшь быть членом дома по договору. Можешь оставить всё имущество, которое принадлежит тебе, разумеется. Знак Грейров больше не имеет юридического значения. Работа продолжается только по твоему отдельному соглашению, если захочешь.

— А комната?

Ортан сжал челюсть.

— Твоя, пока нужна.

— Даже если договор закончился?

— Я не выкину тебя на улицу в полдень.

— Очень щедро.

— Агния.

Я перестала издеваться.

Он действительно думал, что я уйду.

Наверное, имел основания.

Несколько дней назад я сообщила, что после окончания договора хочу уехать из столицы одна. Не назвала место, потому что ещё сама не выбрала. Мне требовалось несколько дней, в которых не будет ни дома Кроссов, ни дома Грейров, ни переговоров, где рядом сидит мужчина, знающий мои привычки.

Ортан не спросил, зачем.

Только сказал:

— Хорошо.

Теперь я поняла цену того ответа.

— Ты думаешь, я не вернусь.

Он не стал лгать.

— Не знаю.

— Это не ответ.

— Думаю, вероятность есть.

— Большая?

— Агния, я год учился не составлять прогнозы по твоим решениям. Не заставляй портить достижение.

Я рассмеялась.

Потом взяла перо.

Ортан не двинулся.

— Ты правда подпишешь? — спросил он.

— А ты ожидал, что в последний момент испугаюсь свободы?

— Я надеялся на очень многое. Это не даёт мне права ожидать.

Я поставила подпись.

Агния Кервен.

Та же фамилия, что год назад.

Ортан подошёл к столу, взял перо и подписал свою строку.

Харса вернулась по стуку. Приложила печать. Золотая линия на старом договоре погасла, новая отметка появилась на листе о завершении.

Никакой боли.

Никакой магической драмы.

Один год закончился несколькими движениями пера.

Харса сняла с моего воротника знак дома и положила на стол.

— Хотите оставить?

Я посмотрела на маленькую металлическую застёжку, которую когда-то снимала в ярости перед уходом в дом переводчиков.

— Да.

— Она больше ничего не означает по закону.

— Именно поэтому хочу.

Харса усмехнулась и вышла.

Мы с Ортаном остались вдвоём.

— Когда уезжаешь? — спросил он.

— Завтра утром.

— На сколько?

— Дня на четыре. Может, на пять.

На его лице ничего не изменилось, но я увидела, как пальцы сжались на краю стола.

— Одна?

— Да.

— Куда?

Я подняла бровь.

Ортан выругался на орочьем.

— Я спросил, а не потребовал отчёт.

— Знаю.

— И?

— Решила пока не говорить.

— Прекрасно.

— Злишься?

— Ужасно.

Я подошла ближе.

— Хочешь попросить меня остаться?

— Да.

— Попросишь?

Он посмотрел мне в лицо.

— Нет.

— Почему?

— Потому что ты год назад ушла из этого дома, чтобы проверить, можешь ли. Сейчас хочешь уехать уже свободной женщиной. Если я сделаю твой первый день после договора разговором о том, почему тебе лучше остаться рядом со мной, Харса будет иметь право ударить меня печатью.

— Она обрадуется.

— Именно это и останавливает.

Я коснулась его руки.

— Ортан.

— Что?

— Я тебя люблю.

За год я говорила это раньше.

Первый раз — совершенно не вовремя, посреди спора о том, кто испортил перевод торгового пункта. Ортан тогда молчал так долго, что я решила, будто он забыл человеческий язык. Потом ответил, что тоже любит, и потребовал вернуться к спорной формулировке, потому что любовь не делает мой перевод правильным.

Сегодня слова значили другое.

Я люблю тебя.

И всё равно уезжаю.

Ортан понял.

— Я тоже тебя люблю, — сказал он. — И всё равно открою ворота.

— Я знаю.

Он наклонился и поцеловал меня.

На этот раз первый шаг сделал сам.

Потому что за год мы оба уже знали, когда вопрос нужно задать, а когда ответ был дан давно и ни разу не отозван.

Утром ворота действительно открылись.

Я выехала одна.

Ортан не отправил следом стражу.

Харса не передала тайному сопровождающему маршрут.

Никто не спросил, во сколько вернусь.

Я остановилась на постоялом дворе небольшого городка в нескольких часах пути от столицы. Выбрала его потому, что никогда раньше там не бывала и ни одно воспоминание не связывало улицы с Леонардом или Ортаном.

Первый день оказался непривычно длинным.

Я гуляла без цели, купила несколько листов хорошей бумаги, заглянула в книжную лавку, где никто не знал моего имени, и вечером сидела у окна комнаты, слушая шум чужой улицы.

Никого не хотелось спасать.

Ни от кого не требовалось спасаться.

На второй день я взяла рабочую тетрадь и впервые начала записывать не то, что боюсь забыть.

То, что хочу сделать.

Независимая переводческая служба.

Я думала о ней давно. Человеческая канцелярия считала переводчиков частью дипломатического аппарата. Орочьи дома предпочитали доверять собственным людям. Из-за этого каждая спорная формулировка становилась поводом обвинить специалиста в работе на другую сторону.

Я хотела место, где перевод принадлежит смыслу, а не дому.

Где человек может нанять орочьего специалиста, а орк — человеческого, и оба заранее знают, что задача переводчика не сделать договор удобнее.

Имена будущих сотрудников я пока не записывала.

Для начала хватало одного.

Агния Кервен.

На третий день стало ясно, что возвращаться в старый дом Кроссов я не хочу.

Эта мысль не причинила боли.

Леонард был частью моей жизни. Огромной, любимой, страшной, окончательно законченной частью. Мне не требовалось стирать его из себя, чтобы идти дальше.

На четвёртый день я поняла другое.

Свобода не ощущалась пустотой.

Год назад в доме переводчиков я сидела у окна и не знала, что делать, если рядом нет ни Леонарда, ни Ортана. Теперь знала.

Я хотела работать.

Хотела свой кабинет.

Хотела выбирать клиентов.

Хотела спорить с орочьими старейшинами, когда они называют четыре разных обязательства одним словом.

Хотела утром просыпаться рядом с Ортаном и иногда просыпаться одна.

Хотела оставлять книги где попало и ругаться, когда он перекладывает карты поверх моих переводов.

Хотела иметь дверь, из которой могу выйти.

И дом, куда захочу вернуться.

Вечером я попыталась восстановить весь наш первый год с Ортаном от начала до конца.

Не для проверки чувств.

Из любопытства.

И тогда наконец поняла, что именно забрал обратный разрыв.

Я помнила дождь.

Помнила его руки, удержавшие меня от падения. Взгляд. Момент, когда прошлое вернуло белую галерею. Помнила следующий день и собственную растерянность после открытия, что Ортан знал меня раньше.

А потом память перескакивала к утру, когда Харса принесла письмо Леонарда.

Между этими точками были часы.

В последующих разговорах мы упоминали поцелуй.

Я знала, что он произошёл.

Знала даже, что инициировала его сама.

Но самого мгновения не было.

Я сидела у окна чужой комнаты и сначала расстроилась.

Потом рассмеялась.

Зеркало вернуло мне год украденной жизни и взяло взамен один поцелуй.

У судьбы всё-таки было сомнительное чувство меры.

На пятый день я собралась домой.

Слово появилось в голове без усилия.

Домой.

Я остановилась над дорожной сумкой.

Год назад этим словом называла только дом Леонарда.

Потом отказывалась называть домом представительство Грейров, потому что боялась перепутать защиту с принадлежностью.

Сегодня договор закончился.

Никакого имени на бумаге больше не связывало меня с Ортаном.

И я всё равно знала, куда еду.

К восточным воротам я приехала перед вечером.

Старший страж, который год назад сначала не хотел впускать меня без записи, увидел карету и поднял руку людям у створок.

Никто не побежал спрашивать Ортана.

Ворота открылись.

Я вошла во двор.

За прошедшие пять дней здесь ничего не изменилось: у стены стояли знакомые телеги, возле тренировочной площадки спорили двое молодых орков, из открытого окна канцелярии доносился голос Харсы, которая кого-то отчитывала.

Ортана я увидела возле лестницы.

Он разговаривал с человеком из торгового совета и держал в руках свёрнутую карту. Увидев меня, замолчал посреди фразы.

Чиновник проследил за его взглядом, поспешно попрощался и ушёл.

Ортан остался на месте.

Я подошла.

— Ты вернулась.

— Наблюдательный.

Год назад мы уже говорили именно так.

На этот раз его улыбка появилась и исчезла быстрее.

Он посмотрел на мою небольшую дорожную сумку.

— Ты забыла что-нибудь важное?

— Да.

Ортан нахмурился.

— Что?

Я подошла ближе.

— Наш первый поцелуй.

Ортан помрачнел.

— Это был лучший поцелуй в моей жизни.

— Тогда у тебя проблема.

— Какая?

— Придётся заслужить ещё один.

Я сама поцеловала его.

На этот раз зеркало не могло забрать у меня ничего, что принадлежало прошлому Леонарда. Не существовало договора, который объяснял бы, почему я нахожусь здесь. Не было семейного знака, дававшего Ортану право считать меня женой.

Он обнял меня, и я позволила себе смеяться прямо в поцелуй, когда короткий клык задел губу.

Ортан отстранился первым.

— И?

— Что?

— Я заслужил?

— Пока спорно.

— Тогда зачем вернулась?

Я посмотрела ему в глаза.

Год назад этот вопрос мог напугать.

Сегодня ответ был простым.

— Потому что захотела.

Он ждал продолжения.

Я его не дала.

Ортан не спросил, навсегда ли.

Только забрал у меня сумку после того, как я сама протянула.

Через несколько месяцев над дверью небольшого здания между королевской канцелярией и восточным торговым кварталом появилась вывеска:

«Независимая переводческая служба Агнии Кервен».

Первую неделю люди заходили в основном из любопытства.

Через месяц пришлось нанять ещё двух переводчиков.

К третьему месяцу у нас работали люди и орки, которые владели разными приграничными наречиями лучше половины официальных специалистов столицы. Мы не представляли ни корону, ни отдельный род. Клиент платил за точный смысл, а не за формулировку, которая понравится его стороне.

Первые крупные переговоры в новом кабинете едва не закончились скандалом из-за одного орочьего слова.

Я была счастлива.

Ортан пришёл вечером, когда последний посетитель уже ушёл. Постучал в дверь, хотя знал, что я одна.

— Входи.

Он появился с папкой под мышкой.

— У меня жалоба.

— На кого?

— На главу независимой переводческой службы.

— Серьёзно?

— Она третий день не заканчивает мой договор.

— Ваш договор плохо составлен.

— Его составляли четыре старейшины.

— Это многое объясняет.

Ортан положил папку на стол и посмотрел на вывеску, которую было видно через открытое окно.

— Тебе идёт.

— Что?

— Собственное имя над дверью.

Я улыбнулась.

Когда-то Леонард помог мне войти в профессиональный мир и искренне гордился каждым моим успехом. Я помнила это. Не отнимала у прошлого хорошее только потому, что его конец оказался страшным.

Но этот кабинет выбрала я.

Договоры на столе принадлежали мне.

Рабочая печать по-прежнему говорила:

Агния Кервен.

— Ты домой? — спросил Ортан.

Я посмотрела на оставшиеся бумаги.

— Через час.

— Хорошо.

Ни просьбы бросить работу.

Ни вопроса, точно ли вернусь.

Он забрал свою папку.

У двери остановился.

— Я оставлю ворота открытыми.

— Очень романтично.

— Другого у меня нет.

— Знаю.

Ортан ушёл.

Я закончила перевод, закрыла кабинет и вышла на вечернюю улицу.

Мне больше никто не рассказывал мою жизнь вместо меня.

Леонард остался в прошлом целиком — любимый, виноватый, потерянный. Зеркало Кроссов стояло под печатью, а серебряное кольцо больше не имело власти над моей памятью. Первый брак закончился. Второй договор тоже.

Остался только выбор.

В тот вечер я снова вошла в открытые ворота дома Грейров, потому что за ними ждал мужчина, которого я любила.

Ортан больше никогда не спрашивал, останусь ли я навсегда.

А мне больше не требовалось обещать вечность, чтобы знать ответ на сегодняшний день.

Я оставалась.

Потому что выбирала сама.