Иногда Катя вспоминала те первые дни, когда он только приехал весной, и между ними не было ничего, кроме вежливости. Тогда ему было всё равно на неё, а Катя точно знала, что с этим человеком лучше не связываться, потому что он научил её многому ещё в начале их жизненного пути. Катя ведь знала, какой он. Знала, чего от него можно ожидать. Но нет, она снова в этой точке круга жизни, где он сначала причиняет боль, а затем просит прощения.

Сегодня Павел сидел в метре от неё, но казалось, что расстояние между ними намного больше — он с таким же успехом мог находиться в своей Москве, и не было бы никакой разницы. Ромео рядом пытался поймать назойливую муху, клацая челюстью впустую. Катя посмотрела на деревню, с холма вид открывался красивый, не зря они ещё в первый её год здесь поставили эту скамью. Сегодня идея особенно пришлась к месту, поскольку созерцание родных мест одновременно и успокаивало, и вселяло уверенность, помогая справиться с эмоциями в непростой момент.

Паша хотел говорить, но, кажется, уже было не о чем. Он мастерски владел словом и совсем не пользовался выдержкой, уважением к другим людям, и до сих пор не понимал разницу между «любить» и «хотеть». Его отношение к ней только пахло любовью, это был фантик без конфеты внутри. Красивый фантик, но и его уже успели смять.

Катя прижала колени к груди, поставив голые ступни на скамейку, и крепче прижалась к спинке. Сандалии остались пустовать внизу. Она поправила подол платья и молча смотрела вдаль. Когда у Павла зазвонил телефон, он, не глядя, выключил его и убрал обратно в карман.

— Бесят, — пробурчал едва слышно.

Да, Пашу бесили все, и однажды она сама тоже начнёт его бесить, потому что так устроен его мир. Оттого и бессмысленны все эти разговоры об извинениях и прощении. Сегодня он сожалеет, а завтра делает тот же выбор снова.

В первый день справиться с эмоциями было сложнее всего. Уйдя от озера, Катя влетела в собственную комнату, трясясь от злости. Она не понимала, чем заслужила такие слова и это отношение к себе, или как можно так сильно скучать, что, встретившись, причинить боль. Она сдёрнула с себя платье, частично промокшее от брызг, поднятых падением Паши в воду, нацепила джинсовые шорты и свободную чёрную футболку с логотипом группы Iron Maiden, скрутила волосы в узел на затылке и выскочила из комнаты. Надо было куда-то уйти, чтобы скрыться от всего этого.

Когда в коридоре на её пути возник человек, Катя растерялась и запаниковала, не сразу сообразив, что это Лена вышла из своей спальни. Той, однако, хватило одного взгляда, чтобы понять, что с невесткой не всё в порядке, поэтому, просто взяв её за руку, завела к себе. Посадила на кровать, присела рядом и заглянула в лицо.

— Кать? — аккуратно позвала Лена. — Что случилось? Ты в порядке?

— Нет, — глядя в пустоту, ответила она. Потом словно очнулась и, подняв глаза за подругу, спросила: — Можно я посижу тут?

— Конечно. Хочешь поговорить? Я видела, Паша вернулся.

— Пока ничего не хочу. Просто побуду здесь.

Лена посидела рядом ещё пару минут и вышла, но вскоре вернулась, неся термокувшин, кружку и печенье.

— Тут мятный чай с лимоном, — спокойно сказала она, — мне обычно помогает. В основном от тошноты, конечно, но ты вроде в порядке, — девушки обе ухмыльнулись.

— Спасибо.

Потом несколько часов Катерина сидела у дальней стены в кресле, глядя на кусок неба за окном, как закат гнал облака, а солнце растворялось в синеве. Она слышала, как приходил Павел. Знала, что это он постучал в её дверь.

Дни бежали. Она видела его пропущенные, но не перезванивала. Видела, что что-то пишет, но смахивала сообщения, не вскрывая. И вот, столько дней спустя, ему удалось её подкараулить. Хотела ли она убежать? Нет. Эмоции улеглись, пыль осела, а Катя уже точно знала, что дело вообще не в ней.

— Я хотел бы объяснить, — снова заговорил Павел, облокотившись на колени и глядя вперед. — Я приревновал, Кать.

Как будто она не знала это! Она снова посмотрела на Ромео, который тут же лениво повернул к ней голову и повилял хвостом.

— Я мечтал о тебе все дни в Москве, мне адски тебя не хватало. Мечтал, что приеду и обниму крепко-крепко. А увидел, как какой-то неизвестный хмырь держит тебя за руку, как я. Боже, меня даже сейчас трясёт от этого! — проговорил он, доставая сигареты из кармана шорт. — А дальше я просто ослеп от отчаянья.

Катя не двигалась: не кивала, как обычно делала, когда слушала кого-то; не смотрела на него; не шевелила губами, только моргала и переводила взгляд с одного объекта природы на другой.

— Я не должен был говорить того, что сказал. Я не считаю так на самом деле. — Паша откинулся на спинку скамьи и положил руку на сидение между ними ладонью вверх. — Не справился с эмоциями.

А потом он вдруг поднялся и сел на корточки прямо перед Катей, так что у неё уже не осталось выбора, куда смотреть. Потянул за голые ноги, опуская их вниз, а сам оказался между ними, вставая на колени. Когда их взгляды встретились, Катя хотела только рыдать, кажется, он уже вытрепал ей всю душу. Она тяжело вздохнула, переводя взгляд с одного его глаза на другой.

— Я тебя люблю, слышишь? — он смотрел с выражением ласкового теленка. — Прости меня. — Потянулся и освободил волосинку, запутавшуюся в её ресницах, Катя и не замечала, что там что-то есть. — Прости.

— Опять? — шёпотом произнесла Катя, после чего прочистила горло, чтобы вернуть голос. — Это у тебя игра такая?

— Ну какая игра, Кать? Я тебя люблю.

— А я тебя — нет.

Паша сжал губы и отвернул голову вбок, слегка повиснув на её коленях.

— Как будто я не знаю. Честно, это так обидно, — заговорил он, — слышать каждый раз от тебя, что любви нет. На каждое моё «люблю» ты говоришь мне только «нет». — Паша поднял на неё тяжёлый окаменевший взгляд.

— Тебе нужен вежливый или честный ответ?

— Мне не нужен вежливый ответ, но тебе как будто за радость каждый раз давать мне от ворот поворот.

Катя слушала с высоко поднятой головой. Она никогда не собиралась делать ему больно осознанно, поэтому его упрёки не могли задеть её за живое, но ей совершенно чуждо было это его желание потыкать носом, как будто и она тоже в чём-то виновата.

— Мне не за радость, — спокойно ответила Катя. — Просто дело в том, что в моей системе ценностей о любви можно говорить, когда уверен в чувствах на все сто процентов. — Она посмотрела на его ладони, обнимающие её колени, потом снова в глаза и продолжила: — А если есть хоть малая доля сомнения, ответ будет «нет».

— Ты сомневаешься во мне? — уточнил Паша, глядя снизу вверх из-под нахмуренных бровей.

— Я сейчас говорила о своих чувствах, не о тебе. И если бы ты смог быть со мной так же честен, я была бы признательна.

— Я честен с тобой. Ты — единственная, с кем я могу говорить обо всем.

— Ты путаешь честность с доверием, — снова притормозила его Катя.

Павел положил голову на её колени, прижавшись щетинистой щекой к коже. Катя не прикасалась к нему, держа руки по сторонам.

— Встань, пожалуйста, мне некомфортно в такой позе.

Он взглянул на Катю и медленно поднялся. На скамейку снова не сел, стоял в стороне. Достал сигареты. Катя расправила подол и сложила руки на груди. Это был бессмысленный разговор: Паша хотел лишь прощения и чтобы всё вернулось на круги своя, а Кате важнее было понимание. Он должен понять, что так, как он привык, у них больше не будет ничего, даже временно.

— Знаешь, что я поняла за эти дни? — заговорила она, поднимая одно колено к груди и глядя на него. — Я не готова тебя жалеть. — Паша повернул голову с выраженным возмущением на лице, но Катя не отреагировала и не забрала назад ни одного слова, продолжая: — У меня такое ощущение, что ты застрял там, в своих пятнадцати, прям бросил якорь и встал. Может быть, это произошло, когда ты узнал тайны отца, или позже, но ты смотришь на всё с того возраста, через все эти эмоциональные потрясения. — Катя опять поправила подол и вернулась взглядом к Павлу, который был мрачнее тучи. — И я на самом деле хорошо понимаю тебя, как мне кажется, но тебе уже тридцать пять, Паша. Ты уже вырос и в состоянии решить все свои проблемы, даже такие болезненные. — Почти полную минуту ребята смотрели друг на друга молча, затем она снова заговорила: — Только тебе удобно быть сломанным. Ты не хочешь ничего решать или менять. Тебе удобно, чтобы тебя жалели: можно продолжать причинять другим боль, а потом просто извиняться и начинать сначала, — она криво улыбнулась, показывая своё отношение к этому. — Но мне это не подходит.

Паша в очередной раз нервно затянулся, явно готовый отражать удар. Катя уже считала всё по его напряженным плечам, по тому, как он погрузил в них голову, по взгляду и даже тому, как он держал свою сигарету большим и указательным пальцами, как будто готов отшвырнуть её и кинуться в бой.

— То есть проблема во мне? — спросил он, но ответа не требовалось. Он был ему не нужен. — Это же я держался с кем-то за руку, пока тебя не было, — каждое слово звучало ядовитее предыдущего. — А как насчет тебя, а? Может, ты говоришь мне «нет» каждый раз, потому что просто не способна чувствовать? — он наконец посмотрел на Катю, и всё, что она увидела в его карих глазах — это черноту, холод и мрак пустоты. Она не отвела взгляд, потому что надо было довести до конца это прощание. — Или боишься потерять контроль и стать похожей на меня, жалкого и одинокого, который не в состоянии держать себя в руках? Но я-то хотя бы живу! А ты?

Он молча уставился на неё, продолжая курить, на лице зависла гримаса неприязни, как будто она жаба, запрыгнувшая ему в тарелку посреди трапезы.

— Разговор окончен, — спокойно сказала Катя, не отводя глаз.

— Кто бы сомневался, — ехидно рассмеялся он.

— И знаешь что, уезжай. Я думаю, тебе самое место там, где ты жил все эти годы: в Москве никто и не обратит внимание на твои особенности, а здесь слишком мало людей, чтобы раствориться в толпе.

— Особенности, — с насмешкой повторил Павел.

— Уезжай. Живи свою жизнь, как тебе хочется, по твоим собственным правилам. С людьми, которые готовы в это играть.

— Во что «в это»?

— В твои манипуляции.

Катя замолчала, но не отвела глаз.

Бывали ситуации и похуже, подумала она, а разбитое сердце сложно сломать ещё раз. Но, кажется, ему удалось.