Паша влетел в дом, грохая дверями, пиная стулья, скидывая с поверхностей всё, что попадалось на пути. В стену сначала летела посуда, потом в ход пошли бутылки, которые он покупал ещё весной, до того, как начал встречаться с Катей. По дому распространялся запах спирта, на старых обоях расцветали желто-оранжевые пятна, стекающие вниз, словно инсталляция художника, а пол был усеян стеклом. Он ненавидел это всё! Грёбаные Лозы! Зачем только он вернулся сюда?! Чтобы попасть во всё это?!

Словно дикий зверь, пойманный в ловушку, он метался по дому, не находя себе места. Потому что не было там для него места! Надо уезжать, сваливать к чёрту! Лучше сгнить в Москве, чем сидеть здесь, видеть её, слышать, как она поёт или смеётся. Паша достал из-под кровати сумку, побросал туда кое-что из важного, что попадалось на пути: какие-то тряпки из одежды, ноут, зарядка, застегнул и, не сбавляя шага, вышел из дома, не удосуживаясь закрыть дверь, просто отшвырнув её от себя обратно.

Сначала сумка влетела в багажник. Затем дверь «Тойоты» захлопнулась с таким грохотом, что где-то вдалеке залаяла собака. Паша впихнул в замок зажигания ключ. Окаменевшие руки дрожали, пальцы впились в пластик руля так, что побелели костяшки.

Машина рванула с места, поднимая клубы пыли из-под колес. Он вылетел на дорогу, не глядя по сторонам. Деревня мелькала в боковых окнах размытыми пятнами: серые заборы, зеленые верхушки яблонь, чьё-то белье на верёвке, но он не видел ничего вокруг. Хотелось кричать, только он не мог разомкнуть губ, сжимая челюсти и с выпученными глазами глядя на дорогу. «Твои особенности», особенности, бл@ть! Глупая женщина! Отшвырнула его от себя, как котенка, прошлась по жизни асфальтовым катком, разметав в клочья. Деревья проносились мимо, знакомые и любимые когда-то места оставались позади, а Паша не мог расслабиться ни на толику. Велела ему уезжать. «И уеду! Уеду!». Он ударил ладонью по рулю. Звук глухо отозвался в салоне. Ударил ещё раз, сильнее, пока в запястье не прострелило.

В горле стоял ком, такой плотный и горячий, что больно было глотать. Слёзы не шли, вместо них под веками жгло, как от едкого дыма. Она попала. Чёрт возьми, она попала прямо в цель, разорвав его пополам. «Тебе удобно быть сломанным». Он стиснул зубы так, что заложило уши. Нет. Он не сломанный. Это она... не умеет чувствовать. Она боится жизни.

Асфальт закончился, начался грунтовый перегон до Духового. Машина подпрыгивала на кочках, подвеска стонала, но Паша вдавил педаль газа в пол. Спидометр пополз вверх. Пыль била в лобовое стекло, грязными брызгами разлетаясь по сторонам. Когда его тряхнуло на переезде дорожного бугра при въезде в Духовое, он вернулся в реальность и сбавил скорость. «Довольная теперь? Я уехал! Сделал, как ты хотела!»

Паша проехал мимо школы, откуда неоднократно забирал её. Проехал мимо клуба, где на День Победы Ваня играл на баяне, а он до этого так сильно обидел её, упрекнув в материнстве, которого у неё никогда не было. И не будет, потому что она никого к себе не подпустит, холодная равнодушная женщина!

На выезде из села Пашу снова тряхнуло, он выматерился вслух, слыша, как после прыжка все его вещи со звоном приземлились в багажнике. Снова втопил педаль в пол. Не любит его. Зачем тогда целовала?! Зачем прижималась, зачем спала с ним?! К чему было тогда всё это?! К чему?!

Внутри вдруг что-то оборвалось с тихим, тошнотворным щелчком, похожим на звук ломающейся ветки. Воздух в легких внезапно закончился. Паша резко нажал на тормоз и со всей мощи ударил по рулю, потом еще раз и ещё. Он кричал, как раненый, но недобитый зверь. Положил голову на руль. Его всего трясло изнутри, и было очень-очень больно. Потом он сморщился, словно от омерзения, нажал на газ и развернулся, визжа шинами по гравию и разбрасывая камни.

Он ехал обратно. Пыль оседала на стеклах. Он больше не кричал. Ярость ушла так же внезапно, как и пришла, оставив после себя звенящую, невыносимую пустоту и тяжесть в груди, от которой хотелось выть. Достал из кармана смятую пачку сигарет, закурил.

Он возвращался.

Уже стемнело, когда Павел подъехал к дому. Чёрные окна, словно пустые глазницы, немного пугали, но при том уровне опустошённости, в какой пребывал Паша, не имело значения уже практически ничего. Он несколько минут сидел в машине, глядя на старый дом Громовых, где также не было света, вспоминая детство, и откуда-то пришло воспоминание, как девочка с длинными белыми волосами сидит на подоконнике и читает книгу. Затем Паша посмотрел на большой новый дом, светящийся и звучащий в тёмный летний вечер, маня в свои тёплые объятия. У неё тоже горел торшер между кроватью и столом, подсвечивая комнату, но не слепя. Паша хотел сесть в жёлтое кресло в углу. Хотел смотреть, как она пишет, печатает или клеит проект, пусть делает то, чего будет просить её душа, а он бы просто посидел рядом. Когда она была рядом, темнота отступала.

— Кать! — вдруг выкрикнул Паша, как будто даже неожиданно для самого себя.

Это был зов души. Сердце бухало, словно он пробежал несколько километров без остановки, а воздух поступал урывками. Закрыл глаза. Сил больше не было. Уговорив себя на последний рывок, чтобы добраться до постели, Паша вышел из машины и достал из багажника сумку.

В доме его ждало печальное зрелище и отвратный запах спиртного. Распахивая окна по ходу движения к спальне, он старался не смотреть на то, что творилось вокруг. Осознание приходило без зрения: он помнил, как скинул с обеденного стола всё, что там было, включая кастрюлю с борщом; как перевернул сушилку для посуды, зацепившись за шторку возле двери в спальню; как распахнул шкаф и, не глядя, вышвыривал из него бутылки, которые летели прямо в стену. Хорошо, что было темно. За открытыми окнами стрекотали кузнечики. Дойдя до кровати, Паша пристроил у ножки сумку, скинул шорты и футболку и нырнул под одеяло.

Вместе с опустившимися усталыми веками вернулись все прошедшие события дня и её слова: сегодняшние и сказанные раньше. Он любил её, а она его — нет, и он не имеет права ничего от неё требовать. Алёна когда-то предупреждала, что однажды его сломают так же, как сломал её он. Тогда это казалось просто словами, сказанными на эмоциях обиженной женщиной, но сегодня выглядело уже иначе. Это оно и есть?

Паша вспомнил, как Катя сидела на скамье под дубом, глядя на него сверху вниз, пока он стоял на коленях между её ног. Самая красивая женщина, какую он когда-либо видел. Она была всем, о чём он только мог мечтать, пока эмоции не победили сердечную привязанность и разум. Очень хотелось, чтобы Сова снова лежала тут, на этой кровати у стены. Пусть бы она просто спала, он не стал бы её будить. Или пусть ругается, называя его пустозвоном, он не стал бы с ней спорить. Паша уткнулся лицом в подушку, заглушая эмоции, и тяжело вздохнул.

Утро наступило, и проникающее в распахнутые окна летнее солнце безжалостно подсветило всё, что вчера удалось обойти по темноте. Паша открыл глаза. Голова гудела, как после пьянки, но он не пил уже больше месяца. Запах, витавший в воздухе, быстро восстановил память. Он лежал неподвижно, глядя в потолок. Где-то на задворках сознания витала мысль, что надо сваливать отсюда, здесь всё кончено, но тело не слушалось, оно просто лежало пустое и тяжёлое.

Павел сел, чувствуя, что спина затекла так, словно он спал на камнях. Спустил ноги вниз, почти наступив на сумку, брошенную в ночи. Осмотрел состояние комнаты и ту часть кухни, что была видна с кровати: осколки всех мастей, подтеки на стенах, залитый пол и какие-то тряпки, а за окном цвело и пело лето, особенно контрастируя с его реальностью внутри дома и в душе. Некуда ехать, вдруг понял Паша, и не потому, что его никто нигде не ждёт, а потому, что толку от этого никакого не будет. Вчера он уже попробовал.

Нащупав ступнями сланцы, Паша поднялся.

— Так, — хрипло произнес он в пустоту. Голос прозвучал чужим, но в нём уже не было вчерашней истерики, только глухая, тяжелая решимость. — Кофе, перекур и поехали.

Он начал с осколков. Сметая стёкла, выметая их из каждого уголка и слушая, как они неприятно хрустят и скрипят под ворсом веника, Паша испытывал только стыд, но не останавливался. Нашёл на повети старый мешок, скидывал в него всё сломанное и побитое, что нельзя сжечь, чтобы потом отвезти в мусорный бак. Остатки еды, раскиданные по кухне, пошли в ведро. Сломанную мебель он выносил в сад, планируя потом разобраться, что с ней делать и есть ли смысл чинить. Дальше были липкие лужи. Наполнив ведро теплой водой, Паша, сидя на корточках, драил пол, преодолевая режущий глаза запах спирта. Голова полнилась мыслями настолько, что он и не понимал, что работал в тишине, вся жизнь была снаружи. Когда дело дошло до стен и спасения обоев, стало понятно, что оттереть тут не получится, старые обои просто сползали вслед за движением влажной тряпки.

Паша застыл посреди комнаты, уперев руки в бедра, критически глядя на пространство и решая, как поступить. Вчера он уничтожил мир своего умершего двадцать лет назад деда, почти всё старое, что было старым ещё при Иване Степановиче Самсонове, разрушено, а то малое, что осталось, падёт, когда «рука чистоты» достигнет этих мест.

Из-за открытых дверей и окон по дому гулял сквозняк, и, несмотря на ещё держащийся запах и лёгкую убитость помещения, Паша почувствовал, что дом как будто начал дышать. К ночи он уже снимал обои в кухне, подцепляя края тупым ножиком. Бумага не всегда шла охотно, рвалась кусками, часто вместе со штукатуркой. Паша работал механически, мышцы уже горели, ныли плечи, он устал, но не останавливался, потому что этот физический труд был его единственным лекарством.

Весь следующий день он дочищал стены, в том числе в главной спальне. Нетронутой оставалась пока только вторая комната, которой он совсем не пользовался, только иногда искал там что-нибудь для хозяйства. Раньше в ней спали родители, когда приезжали, а когда их не было, там жил Павлик. Вечером стены были уже голыми. Пыльными, грязными, но это был настоящий сруб, красивый своей естественностью. Паша сидел посреди комнаты на корточках, вытирая лицо тыльной стороной ладони, и смотрел на результат. Впервые за долгое время он видел не запустение с громким эхом прошлого, а чистый лист.

Ещё день ушёл на очистку помещений от пыли, паутин и старых проводов. Паша снял весь текстиль: занавески с окон, шторы с дверей, кухонные полотенца, покрывала с кровати и дивана. Всё это было уже изношено до крайней степени и не представляло никакой исторической ценности, поэтому он просто сложил их на выброс в мешок. С кроватью тоже надо было что-то решать, неудобный матрас скрипел при смене положения, а в некоторых местах откровенно причинял боль. Ложась спать в тот день, Паша решил, что утром поедет в районный центр и выберет себе что-нибудь подходящее не только по удобству, но и по размеру. Комната уже преобразилась, хотя он только убрал старые обои и многочисленные тряпки.

Утром, сразу после пробуждения, не давая себе возможности передумать, Паша прыгнул в автомобиль и уехал за шестьдесят километров в ближайший город. В гипермаркете он провел несколько часов, выбирая новую кровать, матрас, постельные принадлежности (подушки, одеяло) и бельё, заодно купил комплект новой посуды, в том числе кухонной утвари, кое-что для клумбы перед домом, где мама раньше сажала цветы, краску для забора и ещё одну для обновления оконных рам, и разные мелочи, которые он давно собирался приобрести в дом. Договорился о доставке на следующий день, хоть расстояние и вышло ему в копеечку, но вариантов не было.

После этого он не покидал дом в течение трёх дней, если не считать бесконечные перекуры. Он покрывал стены антисептиком, глядя, как кисть скользит по дереву, оставляя за собой ровную влажную полосу, которая медленно высыхала, превращаясь в кожу дома. Паша повесил новую сушилку на старом месте, смазал петли на дверях, вычистил каждый угол и вымыл каждое окно так, что мир за стеклом казался ещё сочнее и ярче, открывая взору заросший сад (до него он ещё доберётся). В спальне он собрал крепкую двуспальную кровать, застелил её новым белым бельём с полевыми цветочками на принте, взбил подушки и накрыл бело-серым пледом в рубчик с изящными кисточками по длине всего края. Это был новый мир. Больше не берлога, не пещера для отшельника, которому нужно скрыться от мира. Комната выглядела светлее, чем при прежних голубых обоях, её наполняли воздух, чистота и простор.

Паша стоял посередине спальни, держа в руках мокрую тряпку. Он устал, кости ломило, под ногтями забилась грязь. Но голова была ясной. Впервые за много лет в голове не было шума. Не было ни злости, ни страха, ни тяги заглушить одиночество алкоголем. Только тишина чистого начала. Как пустой лист с мигающим курсором, готовым бежать по строчке, наполняя её словами.

В тот же вечер он увидел пропущенный от отца. Папа нечасто ему звонил, предпочитая решать вопросы через мать, потому что они с Павлом в основном не могли найти общего языка. Пашка откровенно пытался конфронтировать, бойкотируя любые нравоучения, отец, в свою очередь, считал необходимым учить сына жизни, сколько бы тому ни было лет.

Устроившись на пороге двери с повети в сад и закуривая сигарету, Паша перезвонил отцу. Тот ответил сразу, тоже курил, судя по тому, как произносил слова, спрашивал о жизни, какие новости, когда ждать его обратно. Паша отвечал неохотно, ему, как и всегда, хотелось закрыться от папы, не говорить лишнего. Он любил отца, ценил многие его качества, уважал жизненную позицию, но не хотел его вмешательства ни на каком уровне. Сегодня Паша уже знал, что корни всех этих проблемных отношений происходили из того конфликта, в котором его — юного, незрелого, оставили без объяснений, считая, что парень всё поймёт, когда вырастет. Парень вырос, и недоверие выросло вместе с ним, а ложь, вылитую в лицо, словно ведро помоев, так никто и не убрал за собой. Прежний Паша требовал бы от отца извинений, объяснений и провоцировал на конфликт, но человек, сидящий тем вечером на пороге дедова дома, не нуждался во всём этом.

— Знаешь, что я понял, пап? — сказал Паша, затягиваясь сигаретой, глядя в звездное небо. — Помнишь тот день, когда ты сказал мне о Свете, когда я застал вас на улице, и потом скандал был дома, а ты уходил из семьи?

— Припоминаю, — ответил отец.

Паша мысленно посмеялся над тем, как отец продемонстрировал, что этот день не имел для него особого значения.

— Я понял, почему у меня всё так с женщинами, — тихо сказал он, выпуская дым в темноту. — Почему я пью, когда мне хорошо, и когда плохо. Почему я всё ломаю, как только кто-то подходит слишком близко.

В трубке повисла тишина, только слышно было, как отец тяжело вздохнул и щёлкнул зажигалкой, вероятно, закуривая вторую сигарету подряд, он всегда курил по две сразу.

— Паш, я ведь объяснял тогда...

— Нет, пап, не перебивай, — мягко, но твердо остановил его Паша. — Я не говорю это, чтобы ты оправдывался. Просто хочу, чтобы ты знал. Я тогда понял одну вещь: тот, кто тебя любит, обязательно что-то скрывает. И чем сильнее любовь, тем более пугающей окажется правда, когда она откроется.

Он замолчал, глядя на тлеющий уголёк сигареты.

— Кажется, я вырос с мыслью, что доверие — это ловушка. Что в любой момент пол может уйти из-под ног. Представляешь? Поэтому я сводил все свои отношения на нет. И напивался, не желая чувствовать, как всё меняется.

Отец молчал. Долго. Паша слышал его дыхание, прерывистое и тяжелое, и понимал, что для него эти слова сейчас тоже откровения.

— Я не виню тебя, — добавил он, и сегодня это было абсолютной правдой. Злость ушла, осталась только пусть и усталая, но кристально чистая ясность. — Вы оба боялись. Мама боялась потерять семью, ты — потерять прошлое и ребёнка, которого не мог воспитывать. А я был просто пацаном, который узнал, что взрослые врут. И что даже если они не совершают плохих поступков, они всё равно врут.

— Сын... — голос отца дрогнул, стал глухим, совсем не таким, как в начале разговора. — Прости. Правда... я не знал, как тебе это сказать. Думал, время всё расставит, что ты поймешь, когда вырастешь.

— Время расставило, пап, — криво улыбнулся Паша в темноту. — Просто это заняло двадцать лет.

Он затянулся последний раз и затушил окурок о стенку металлической банки из-под консервов.

— Я не уеду, пап. Я останусь здесь.

— В Лозах? — удивился отец, и в его голосе проскользнуло искреннее недоумение.

— Да. У меня тут... — Паша запнулся, но решил не прятаться за привычными отговорками. — У меня тут человек есть. И я больше не хочу от неё убегать. Даже если пол будет рушиться подо мной каждый день.

В трубке снова повисла тишина, но теперь она была другой. Не натянутой, как струна, а живой, дышащей. Той самой тишиной, которая бывает между людьми, когда они наконец перестают играть в сильных и независимых.

— Тогда приезжайте в гости, — наконец сказал отец, и в его голосе пробилась, знакомая с детства, теплая хрипотца. — Мама беляшей нажарит, как ты любишь.

— Приедем, — пообещал Паша, чувствуя, как внутри что-то очень старое и тяжелое наконец-то отпустило. — Пока, пап.

— Пока, сын. Береги себя.

Паша убрал телефон в карман. Звёздное небо над Лозами казалось огромным и абсолютно спокойным. Он посидел на ступеньках ещё пару минут, слушая, как стрекочут кузнечики и где-то в лесу ухает сова, а потом прикурил ещё одну сигарету, глядя на сад Громовых.