Паша вынырнул из воды, глотнул воздуха и, вытирая лицо, увидел, как его девушка марширует по пирсу в сторону берега, а подол легкого голубого платья чуть ниже колен колышется от яростных движений. Гром грянул, Сова была в ярости, а сам Павел, кажется, наконец пришёл в себя, оказавшись в воде. Мужчина с прозрачными глазами и седыми волосами, на которого он только что налетел, видя, как тот прикасается к Катерине, протянул ему руку с пирса, предлагая помощь.

— Справлюсь, — пробубнил Павел и подтянулся на руках, вылезая на доски.

— Остыл? — с ухмылкой спросил незнакомец.

Его, похоже, забавляла вся эта ситуация.

— Ты кто вообще?

Паша снял футболку и отжал её, затем прикоснулся к джинсам и только теперь понял, что у него полные карманы: ключи от машины, телефон, сигареты. Поджав губы, он засунул руку за телефоном, боясь сказать лишнего. Остаться без связи здесь — значит выпасть из рабочего процесса, а если выпасть, то полетят головы, причём не только его собственная, но и тех, кто помог убедить руководство согласовать ему карт-бланш на удалённую работу.

Телефон не включался.

— Дома положи в рис, — снова заговорил мужчина, а когда Паша поднял на него суровый взгляд, добавил: — Меня Николай зовут, я тут арендую дом, — и он указал в направлении коттеджа, который значил для Павла слишком многое. Мысль о том, что этот хмырь спит в постели под лоскутным одеялом, где его девочка впервые доверилась ему, тоже не понравилась.

— Павел, — почти рявкнул он, залезая за ключами.

— Не подумай, что я вмешиваюсь, но твои мысли написаны на лице, — улыбнулся Николай. — Ревность — плохая привычка, но тут, видимо, тот самый случай, когда, обжёгшись на молоке, дуешь на воду.

Паша снова глянул на него из-под бровей.

— Для понимания, — продолжил мужчина, — с Екатериной нас ничего не связывает, кроме того, что я постоялец в «Громове».

— Прости, мужик, — ровно произнёс Павел и протянул к нему мокрую руку, тот с охотой подал свою. — И за руки мокрые прости.

Первый день в Лозах — комом. Хуже не придумаешь, и Павел понимал, что виноват во всем только он один. Мог бы предупредить, что едет или подъезжает, но нет — хотелось сделать сюрприз. И он ведь даже цветы ей привез — букет из огромных малиновых и белых пионовидных роз, и нёс его, чтобы вручить, когда Митя указал, где искать сестру. Но ещё подходя к озеру, Паша увидел, как её белая головка склонилась к чьей-то чужой голове, а когда мужчина прикоснулся к её руке, в глазах просто почернело, и он отшвырнул букет вместе с приказом убрать руки. Паша поднял цветы, когда пошёл домой, бутон одной из роз грустно повис на стебле, и это полностью соответствовало тому, как чувствовал себя сейчас он сам.

Павел открыл дом, потом распахнул окна, чтобы впустить свежий воздух. Стянул джинсы, вытряхивая сигареты, зажигалку и ключи от машины — хорошо, что он её не закрыл, когда приехал! Достал из дедова шкафа большую упаковку риса, положил в кастрюльку телефон, ключи и засыпал их крупой. Вытащил из машины сумки и напялил на себя первые попавшиеся шорты. Выполняя какие-то рядовые действия, он продолжал проигрывать в голове произошедшую сцену. Паша раздражался и чертыхался от всего, его буквально трясло от гнева на себя самого. Надо было снова с ней увидеться, но без телефона оставалось только два варианта: идти в дом или караулить на улице.

С букетом в руках, но держа его слегка небрежно, как будто это веник, Павел появился во дворе у Громовых. Навстречу тут же выбежал Ромео, у амбара работал дядя Витя, в бане занимались братья, Паша успел увидеть, как они вошли в помещение. Какие-то чужие дети резвились возле «Января». Павел потрепал пса за ушами и огляделся ещё раз, рассчитывая заметить Катю, но, поскольку никого не увидел, быстро взбежал по ступенькам веранды и вошёл. Холл пустовал, и он прошёл через столовую на кухню, где увидел тётю Аню с подругой, они кашеварили, активно болтая под работающее радио. Ничем не выдавая себя, Паша ретировался и решил, что самый короткий путь — искать Катерину в её комнате. Поскольку он уже неоднократно бывал там, дойти до нужной двери не вызвало затруднения. Он постучал и нажал на ручку.

Просторная светлая комната была пуста. На кровати небрежно лежало голубое платье, в котором она была у озера. Всё кругом пахло ею, и Паше хотелось задержаться, надышаться этим ароматом впрок. На комоде — фотография, где юная Катя сидит на высоком пне возле озера, подобрав к груди ноги, а длинные волосы рассыпаны по плечам. Она спиной к фотографу, лишь чуть обернулась — и в этом кадре было что-то от русалки, выбравшейся на берег и застигнутой врасплох. Когда однажды Паша впервые увидел это фото и стал восхищаться, Катя отмахнулась, сказав, что ей тут тринадцать и она сама на себя не похожа. Но она ошибалась. Паше нравилось, потому что он видел в этом кадре именно ту девушку, с которой общался каждый день. А теперь каждый раз, глядя на снимок, вспоминал ещё и о том, что именно эту девчонку он целовал впервые.

На столе россыпью лежали вырезки с изображением деревянных домов, какие-то карточки, множество ручек и текстовыделителей. Паша вспомнил, как в прошлый раз, когда был здесь, сидел в жёлтом кресле в углу и ждал, пока Катя закончит работу. Он рассматривал её обнажённые лопатки над резинкой летнего сарафана и точёный переход от плеча к шее, с трудом удерживаясь на месте. Если он сейчас сядет там же и дождётся её прихода, это будет адекватное решение? — думал Паша и в итоге решил, что нет. Он положил цветы на кровать, глубоко вздохнул и вышел.

Незамеченным выйдя из дома, он снова оглянулся и пошёл к себе. Катя пряталась. Он обидел её. Но сегодня Паша слишком устал, чтобы искать, он проехал больше восьмисот километров и хотел только залечь в кровать. Он злился на себя, злился на обстоятельства, на мужика на пирсе и на Катю тоже, что не дала ему возможности восстановить мир между ними. Засыпал тяжело: подушка была неудобной, матрас с какими-то шишками внутри, душно, а отключаясь, несколько раз просыпался от того, что его словно дёргало током, и всё начиналось по-новому.

* * *

Паша позвонил мне вечером следующего дня. Я гуляла с Дашей на детской площадке, благо ей быстро надоело играть в песке и она охотно пошла к коляске, куда я и усадила её во время разговора.

— Ну что ты, — заботливо спросила я, приглашая брата к рассказу о чём-нибудь интересном, а не просто помолоть языком, — как дела у тебя?

— Да накосячил опять, — едва слышно произнёс он.

— Когда ты успел, ты же только приехал?! — я аж выпрямилась, хотя сидела на корточках, вытирая дочери ручки влажными салфетками.

— А я прям сразу по приезде, не стал ждать удобного случая, просто обделался в первые минуты.

— Так, я жду подробностей, — ответила я, снова сосредоточившись на маленьких пальчиках.

Паша в мельчайших деталях изложил ситуацию.

— Ой-ёй-ёй-ёй-ёй…. — приговаривала я, словно ушиблась, когда узнала, что именно он сказал Кате, меня аж всю перекосило, как от зубной боли. — Я надеюсь, ты уже сто раз извинился?

— Я ни разу не извинился, Лиль, она избегает меня. Прихожу — её нет. Звоню — не отвечает, а когда пишу, она даже не вскрывает сообщения.

— Согласись, её можно понять? — я шла по улице, толкая прогулочную коляску, пока моя красивая девочка созерцала окружающий мир.

— Мне не нравится, что я не могу её достать.

— Ну почему же, достать её у тебя, кажется, уже получилось, — чёрный юмор — моё всё. — Ну а если серьезно, Паш, чего ты хочешь?

— В смысле?

— Да в прямом смысле, — строже произнесла я. — Тебе что, двенадцать, что ты не в состоянии справиться с эмоциями? Или не можешь держать язык за зубами, как будто не понимаешь, что не всё, что приходит тебе на ум, должно быть произнесено?

— Я стараюсь, — грустно сказал он в ответ на мою отповедь. — Просто иногда не получается.

— Значит, надо стараться сильнее. — Паша молчал. Я поправила панамку на голове дочери, проверила, не повесил ли брат трубку, и снова заговорила, опять испытывая необъяснимую жалость к взрослому мужику: — У тебя чувства к ней? — спросила я очевидную вещь, но мне нужно было, чтобы он начал думать.

— Да.

— Насколько серьезные? — Паша не спешил с ответом, вероятно, взвешивая что-то в своей голове. — Попробуй честно ответить себе, что ты чувствуешь к этой девушке. Не может ли быть так, что ты просто утоляешь свою тоску по женскому вниманию? Или, возможно, просто нашёл того, кто готов тебя гладить по голове, несмотря на все твои выходки?

— Да уж, конечно! — возмутился наконец Павел. — Она вообще не прогибается ни под что! — Парень явно оживился от этих мыслей, даже громче говорить стал. — Она отказывалась со мной целоваться, когда я был выпившим, и сразу после перекура тоже, потому что «невкусно».

Я рассмеялась от души. Мне понравилось, что Катя так мило ставит его на место.

— А знаешь, сколько раз она ответила мне «нет», когда я спрашивал, любит ли она меня?

— Сколько?

— Много, — буркнул он. — Она вообще ни разу не сказала, что любит меня.

— А ты сам говорил?

Я немного напряглась: было весьма неожиданно слышать про любовь. Не просто про симпатию, а прямо любовь. Как будто попахивало излишней драмой.

— Да постоянно!

— Ого, — задумчиво проговорила я, глядя, как на другой стороне дороги белая бездомная собака ждёт зеленого сигнала светофора, сидя на краю тротуара. — Я удивлена.

— Думаешь, я не способен на такие чувства?

— Нет, не думаю, что не способен. Скорее наоборот. Просто звучит немного громко что ли…

— Почему?

Я нажала на ручку коляски, чтобы аккуратно съехать задними колесами с тротуара, и, переходя дорогу, стала говорить с младшим братом начистоту, раз уж он спросил:

— Три месяца назад ты был похож на выброшенный в окно телевизор. Ты дошёл до дна и даже искал помощи. Уехал, — я снова нажала на ручку, чтобы подняться на бордюр, отчего голос немного дрогнул, — и вместо того, чтобы искать себя, искать ответы на свои вопросы, ты закрутил роман. По сути получается, что вместо того, чтобы почистить рану и дать ей нормально зажить, ты снова налепил пластырь и делаешь вид, что всё в порядке, хотя ничего не изменилось.

— А если изменилось? — вспылил Павел. — Катя тоже считает, что я не смогу измениться и это только вопрос времени, когда натура вылезет наружу.

— Ну, мы с ней — женщины, — с улыбкой добавила я.

— Лиля, я хочу с ней быть. Меня трясёт всего оттого, что я не могу к ней подойти. — Я уставилась на цветущий жасмин, пока он говорил. — Мне Лозы не нужны вообще, плевать на них и на всё, что с ними связано, я вернулся к моей Сове.

— Сова, — вспомнила я Катино детское прозвище и улыбнулась, так называла её бабушка за большие глаза и серьезное лицо.

— Я люблю её.

* * *

Несколько дней спустя Павел решил пройтись после рабочего дня и, поразмыслив, отправился на холм. Проходя мимо дома Поповых, он посмотрел во двор, туда, где много лет назад увидел своего отца. Почему это так засело в его голове и до сих пор болезненно отзывалось? Ведь ничего же не случилось на самом деле. Но те мгновенные мысли, что у отца другая, или какие-то первые реакции на увиденное, а потом и всё остальное: обман, тайная жизнь, скандалы — мешали жить. Паша поморщился от воспоминаний, неосознанно ускоряя шаг, и был удивлен и обрадован, заметив, что скамейка возле дуба занята. Один только вид Катиных голых плеч и распущенных волос сделал его в разы счастливее, чем пару секунд назад. Он любил её. Обожал. Каждый жест, каждый взгляд, даже тот, что она подарила ему, поняв, кто именно приближается.

Катя не сдвинулась с места и не убежала. С прямой спиной она продолжала сидеть на деревянной скамье в платье в мелкую клеточку из зелёных и белых квадратов. Паша молча уселся на другом конце. Какое-то дежавю посетило его, словно они уже проходили это, наверное, на крыльце «Августа», когда он также приполз извиняться за свои слова и поступки.

— Прости меня, — сказал он наконец, почти неделю спустя после самого события.