Катя проснулась от пения птиц прямо под окнами. Сегодня она спала в своём любимом коттедже — в «Августе». Иногда она с удовольствием уходила туда: официально — для понимания, всё ли хорошо работает с точки зрения гостя, ей требовались такие тесты для погружения; неофициально — Кате, как абсолютному интроверту, да и любому другому человеку, периодически требовалось уединение и тишина. Праздничные выходные закончились, большинство гостей разъехались, в деревне снова стало тихо без разговоров гуляющих по дороге людей, без музыки из дворов, и даже хозяйственные звуки стихли. В этой новой опустевшей реальности хотелось еще сильнее уйти в себя.

Вместе с большой компанией из дома Рассказовых, а может и раньше, уехал и Павел. После вечера на берегу Катя больше не ходила на общие встречи, отвечая на приглашения, что у неё много работы. Мама в эти дни уже несколько лет уезжала на встречу выпускников в город, а возвращалась с подругой Ольгой, которая проводила с Громовыми лето, помогая по хозяйству. В мамино отсутствие кухню частично принимала Катя. А ещё был сад и школа между праздниками. В общем, оправдание или нет, но никто не сомневался, что у Катерины действительно есть дела. Понимал ли кто-нибудь, что истинная причина в её соседе, Катя не знала. Дружба кончилась вместе с воспоминаниями о поцелуе, и она не могла никак это объяснить. И дружба, и общение, и тёплые слова, и его любовь, неважно, что он при этом имел в виду. Видеть его, думать о нём, переживать за него было физически больно. И если снаружи Катя могла себя сдерживать от проявления истинных эмоций, внутри всё полыхало, разрывая душу на части. А ещё эта тема с Ваней, похожая на предательскую провокацию. Зачем?

С того вечера Катя запрещала себе смотреть на его дом, в его окна, ходить по их обычным маршрутам в привычное время. Нужно было заново учиться жить без него. А когда однажды она поняла, что его машины больше нет возле дома, следовательно, он уехал, Катя решила, что так лучше. Для неё уж точно, а с собой он пусть сам разбирается.

Утро было раннее, стрелки часов едва достигли шести. Катя несколько минут смотрела на небо за окном, а затем с удовольствием вылезла из кровати. Это был её законный выходной, и все в доме знали: сегодня она не должна думать о порядках, звонках, продуктах или счетах и может вообще ни с кем не общаться. Катя открыла входную дверь, впуская прохладный утренний воздух, и сладко потянулась на солнышке. Погода в эти дни радовала летними температурами, можно было спокойно ходить босиком по настилу небольшой веранды, хотя с утра ещё было весьма свежо. Решив, что идеально начать с кофе, она вернулась в дом и заварила целый кофейник, потому что одной чашки не хватит и вскоре захочется ещё. Затем накинула на пижамные шорты и футболку тёмно-синий махровый халат, который раньше носил отец, и вышла на улицу. Она облокотилась о перила, обхватив кружку с дымящимся кофе обеими руками, и подставила лицо первым лучам солнца, периодически делая глотки.

Тишина.

Покой.

Одиночество.

Катя с наслаждением вздохнула и в тот же миг услышала, как в нескольких метрах от неё что-то упало в воду. Открыла глаза, поставила кружку на перила и босиком пробежала по нагретым доскам до ступенек, ведущих вниз, и замерла. Потому что к моменту, когда она оказалась в зоне видимости, из воды вынырнул Павел и, протерев глаза, первым делом уставился на неё. То, что кто-то готов нырять в пока ещё весьма холодную воду, особенно рано утром, Катю, в принципе, не очень удивляло, но разве конкретный кто-то не уехал? А с другой стороны, какая ей разница? Ей уже всё равно, нужно просто вернуться на другой конец веранды, тогда он пропадёт из видимости и перестанет существовать в её реальности.

Паша приветственно поднял руку. Катя моргнула, отвела глаза на другой берег озера, делая вид, что не смотрела на него, а затем ушла. Она снова и снова велела себе успокоиться и не портить выходной: если вышла пить кофе, продолжай. Но нет, это было уже невозможно. Этот человек ворвался в мысли с той же скоростью, с которой только что влетел в воду. Катя сделала глоток и снова услышала плеск воды, а спустя минуту мужчина стоял у её порога — мокрый, в одних плавках, на плечах какое-то обветшалое полотенце, явно времен его дедушки. Она не смотрела на него, просто знала, что он тут, сбоку от нее, застыл и выжидает, словно наконец добрался до своей жертвы, загнав её в угол. В детстве Катя слышала истории про озёрное чудище, которое в полнолуние выходило на берег. Она всегда считала это просто сказками для детей, чтобы они держались подальше от воды. Но жизнь оказалась страшнее сказки, потому что чудище вылезло посреди белого дня.

Не глядя на него и не говоря ни слова, Катя зашла в дом, а через минуту вынесла ещё одну кружку с кофе. Молча протянула её незваному гостю и наконец подняла на него глаза, внимательно рассматривая каждую деталь на его мокром лице, стараясь не выдавать эмоций и контролировать дыхание. Он не отводил взгляда, словно ждал разрешения. Но на что? Заговорить?

— Спасибо, — принимая дымящуюся кружку из её рук, сказал Паша.

Катя только поджала губы.

— Кать? — она без слов слегка вздёрнула головой вверх, откликаясь на его зов. — Доброе утро?

— Доброе утро, — ровно ответила Катя.

— Любишь меня? — задал он свой любимый вопрос, который был максимально неуместен после всего, что было, и особенно после того, чего не было.

— Нет.

Они по-прежнему смотрели друг другу в глаза. Катя думала о том, что должно произойти, чтобы всё между ними вернулось к прежней близости? Возможно ли это, или уже пора забыть обо всем, отставить его в сторону и никогда не возвращаться, как следовало сделать с самого начала еще тогда, двадцать лет назад? Он не сделал ничего, в чём она могла бы его обвинить, но ощущения, наполняющие её с момента, как он отпустил её посреди танца, с которыми она осталась стоять и прожила следующие дни, походили на насилие в чистом виде. Это был тот самый вид раны, когда ты даже прикоснуться к ней не можешь, в самом чувствительном месте. От первой любви нету средства.

— Пей кофе, — отрезала Катя, — и стой на солнце.

— Кать, я тебя люблю, — произнёс Паша с такой интонацией, словно вручал подарок в новогоднюю ночь. — Прости меня, дурака?

— За что я должна тебя простить?

— За грубые слова, — начал он.

— Которые ты не помнишь, — добавила Катя, перебивая.

— За то, что вёл себя как придурок.

— И больше не будешь так себя вести?

— Я буду стараться, честно.

Катя сначала решила, что не о чем тут говорить, потому что для него это всё просто слова. Он так привык говорить всем одно и то же, что уже не знает цены словам. А потом, уже отвернувшись, вдруг поняла, что она не согласна молчать.

— Говоришь, любишь меня? — спросила она, снова глядя на него.

Паша встал к перилам рядом с ней, отпил и поставил кружку на бортик. Его длинные жилистые ступни были в нескольких сантиметрах от её белых ног.

— Да.

— Тогда слушай сюда, Самсонов, — он поднял глаза, удивленно глядя на девушку, — ты понятия не имеешь, что такое любовь. Выучил слово, думаешь, что все взрослые его используют, и поэтому тоже так говоришь. А сам ничего не знаешь об этом. — Катя встряхнула волосами, чтобы они не мешали ей видеть его лицо. — Вся твоя любовь — слова. Красивая обёртка без содержания.

Ему не понравилось то, что она сказала, судя по искривленной линии губ.

— Почему?

— Потому что любить — значит выбирать другого, а не себя. Сколько раз ты выбрал меня за эти дни? Хотя ладно я, кто я в твоей жизни, встречный корабль — не больше. Сколько раз ты выбирал свою Алёну, когда был с ней? Уверена, ты сосчитаешь по пальцам, потому что если это и было, то пальцев хватит. Зачем ты вообще приехал? Притащил за собой эту чернь. Хотел сбежать? А оно ведь не гонится за тобой. Оно в тебе, внутри.

— Это жестко, — произнёс он, оглядываясь, вероятно, в поисках сигарет, но тут ведь не было его вещей.

Катя замолчала, а Паша повесил полотенце на перила веранды, быстрым шагом спустился по ступенькам и ушёл в сторону озера, где на досках пирса лежали его шорты, футболка и мелочи на резиновых шлёпках. Одежду он надел сразу, телефон сунул в карман, а из пачки достал сигарету и прикурил, пока шёл обратно. Вернувшись к коттеджу, он сел на верхней ступеньке спиной к Катерине.

— Если я буду выбирать другого, как ты говоришь, меня будут тупо пользовать, — пробубнил он, не оборачиваясь, держа сигарету в зубах, — а потом кинут.

Катя снова взяла кофейные кружки, одну подала Паше, со второй села рядом. Он повернулся, отставляя сигарету подальше, и посмотрел с нежностью, она видела это в его карих глазах — рядом с ней он снимал свои доспехи. Он хотел, чтобы Катя его пожалела. Просто привык так жить: косячить, извиняться, делать грустные глаза и начинать сначала.

— Тебя не будет это волновать. Даже не успеешь подумать ни о чём таком, потому что любовь ослепляет, — сказала Катя. — Но ты не знаешь, как это, правда?

— Я скучал по тебе.

— Ты не знал, где я?

— Знал, — пожав плечами, ответил Паша. — Честно, мне стыдно за своё поведение. И мне стыдно, что всё это задело и тебя тоже.

— Что именно? — Катя пила кофе и смотрела на воду за деревьями.

— Моя чернь, как ты выразилась.

— Где твоя машина, кстати? — вдруг вспомнила девушка, резко повернувшись к Павлу, он улыбнулся.

— Во дворе. Я сделал навес и загнал её во двор.

— Сам сделал? — удивилась она.

— Да, нечем было заняться. А ты что, потеряла меня?

— Нет, не потеряла, — спокойно сказала Катя. — Просто решила, что ты уехал.

— Не попрощавшись с тобой?

Паша удивленно смотрел на соседку, и она тоже широко раскрыла глаза, удивляясь его реакции.

— В самом деле решила, что я уехал и не попрощался? — Катя кивнула. — И не поцеловал на прощанье свою Сову?

— Ты мог поступить как угодно, а это был самый очевидный вариант.

— Я бы не поступил так, — уверенно ответил Паша, внимательно рассматривая её.

Катя чувствовала, что он уже готов обо всем забыть: сесть ближе, прикасаться, флиртовать, одним словом, перелистнуть страницу. Но у неё было слишком много вопросов, чтобы пропустить его через эту границу. Внутренние барьеры ещё стояли, а пограничники требовали документы.

— А я думаю, что ты бы именно так и поступил. Ты оставил меня после того, как я напомнила о нашей близости. Я открыла тебе сердце, вспомнив прошлое, а ты вылил туда помои. А потом игнорировал. — Катя снова посмотрела на него. — Поэтому, я думаю, что если бы ты мог уехать по-тихому, ты бы уехал.

— Я был под сильным впечатлением. Не справился с собой.

— Зато справился со мной.

— Извини, — снова повторил Павел и потянулся за новой сигаретой.

Он молча курил и смотрел на озеро, прищуривая глаза при затяжках, как будто пытался что-то решить в своих мыслях. Вокруг стояла утренняя тишина, сопровождаемая звуками природы, ярким, согревающим солнцем и легким ветерком, дующим с воды. Несмотря на многие неясности, Катя ощущала покой, и то, что этот мужчина сейчас сидел рядом с ней на ступеньках её любимого домика, имело значение.

У Кати заурчало в животе, напоминая о необходимости подкрепиться. Павел взглянул на неё с ухмылкой, тоже услышав эти звуки.

— Ты тут спала что ли? Или уже работать пришла? — А рассмотрев её с босых ног до ворота махрового халата, добавил: — В халате?

— Спала. У меня сегодня выходной. — Катя начала подниматься. — Ты завтракал?

— Нет, — ответил Паша, следя за каждым её шагом.

— Тогда пойдём, поедим.

Катерина вошла в дом и направилась к кухонному уголку. Он был совсем небольшим, но имел всё самое необходимое, даже раковину под окном. Паша застыл на пороге, оглядываясь. Катя попробовала посмотреть на пространство его глазами: на большую разобранную двуспальную кровать под лоскутным одеялом, над которой поднимался вверх белый скат крыши с коричневыми балками, и окно тут же с цветастыми светлыми занавесками до пола, а за окном между деревьями виднелась гладь озера; и на голубой буфет, отделявший спальную зону от общей комнаты; и на тахту вдоль глухой стены с разноцветными подушками; и на небольшой круглый стол под окном, и саму зону кухни с голубыми шкафчиками; и балки под крышей; и стулья с округлыми спинками и ножками, расставленными в стороны. Она обожала здесь всё, каждую мелочь: от кухонных полотенец и посуды до кувшинов с цветами на столике и окнах, каждый гвоздик, каждую ручку. И, глядя на Пашу, она видела интерес в его глазах, он словно трогал всё, на что падал его взгляд. Когда, изучая пространство, мужчина добрался до самой Кати, она с улыбкой отвернулась.

— Мне всё нравится, кроме одной вещи, — наконец произнес он.

— Какой? — удивилась она, готовая защищать пространство, как саму себя.

— Этот халат.

— Халат неприкосновенен, он — папин.

Катя достала из шкафа хлеб и яйца, включила плиту, сняла с крючка чугунную сковородку и занялась яичницей.

— От чего он умер?

— Инсульт, — коротко произнесла она, — второй.

— Мне жаль. Я помню вашего отца.

— Спасибо.

Убавив огонь, Катя прошла к кровати и скинула халат на постель, оставшись в шортах и футболке винного цвета. Шорты, возможно, могли бы быть подлиннее, но какие есть, подумала она. Паша наблюдал за ней, рассматривая стройные ноги и очертания груди, и шею, и губы, а когда дошёл до глаз, Катя узнала этот взгляд. Он так смотрел, когда называл её «моя Сова».

Она прошла мимо него, достала из буфета две тарелки и хлебную корзинку, положила в неё столовые приборы и отнесла на стол. Снова поставила вариться кофе. Ополоснула кружки, достала из шкафчика малиновое варенье и печенье, а когда повернулась, Павел стоял прямо за её спиной, только и ждал момента. Дышать было сложно от его близости, пульс ускорился, словно шарик, запущенный в лабиринте из препятствий и скачущий из стороны в сторону. Катя сжала губы, но глаз не отвела. Привычка смотреть друг другу в глаза нравилась ей между ними, наверное, больше всего, потому что в эти мгновенья не было никого другого и ничего вокруг, только они двое. Он держал руки за спиной, как футболисты во избежание пенальти.

— Можно? — прошептал он.

— Нет.

— Спасибо тебе, — спустя мгновение снова произнёс Паша.

— За что? — они не отрывали глаз друг от друга и говорили тихо, словно их мог услышать кто-то ещё.

— За то, что ты есть.

— Тогда это к маме, — улыбнулась Катя.

— Когда ты рядом, я чувствую себя иначе: чище, светлее… Сложно объяснить. Даже чувствовать твой запах, смотреть на тебя и видеть ответный взгляд оказалось так важно…

Катя глубоко вздохнула и повернулась, чтобы выключить плиту. Павел сел за стол, рассмотрел узорчатую тарелочку, хмыкнул, отчего Катерина улыбнулась за его спиной. Яйца, хлеб, кофе, печенье и варенье — может, немного для завтрака, но она не ждала гостей. А он с удовольствием уплетал и прихлёбывал. Катя больше четырех лет не завтракала с мужчиной, как будто уже и не было этого никогда.

Когда он отодвинул пустую тарелку в сторону, она внимательно посмотрела на него и, решив, что пора, спросила:

— А что тебя так зацепило в моих словах в тот вечер, когда ты не справился с эмоциями?

Паша, который только что с оживлением смотрел на всё окружающее его, опустил взгляд вниз.

— Это долгая история.

— Это история, которую надо рассказать мне, чтобы сохранить доверие, — просто ответила она, поднимаясь, чтобы помыть тарелки. — И, кстати, у меня выходной, я свободна для длинных историй.