Не жалеть!

Я вошла в дом Самсоновых спустя много лет впервые тем утром. Хоть Миша и просил меня не тетёшкать этого двухметрового малыша, я не могла оставить своего брата без внимания, не могла отпустить ситуацию, чтобы он сам барахтался в своих водах, не ощущая ничьей поддержки. Я не собиралась тянуть его на себе или делать что-то за него, но постоять на берегу, чтобы он видел, что есть человек, который не отвернулся, кто-то, кому не все равно, я могу. И буду до последнего.

Запах в доме мне не понравился. И не понравилась незакрытая дверь, хотя в ином случае я просто не смогла бы попасть внутрь. Пахло прошлым, но с примесью мужичины. Потом я увидела на столе остатки еды с вечера или, может, даже раньше: какие-то колбасные огрызки, куски хлеба, всюду крошки (почему он не пользуется тарелками, когда подаёт на стол хлеб?), всё в разводах от кружки, какая-то засохшая картошка в салатнике. Я открыла окно, когда рама скрипнула, я думала, стёкла просто вывалятся от давления. Обе створки распахнулись, кружевная шторка тут же порхнула наружу, видимо, спасаясь от запаха. На скамейке рядом с окном лежал брошенным Пашин мобильный. Двигаясь к ближайшей комнате, я поймала своё отражение в старом зеркале, висящем на стене под наклоном: взгляд сосредоточенный (я все-таки переживала), губы плотно сжаты, затянутые в конский хвост волосы уже распушились вокруг лица от Дашиных шаловливых ручек. Мысленно приказав себе расслабиться и прекратить драматизировать, толкнула дверь в спальню, которая за много лет перестала нормально закрываться от усадки дома.

На пружинистой металлической кровати с высоким матрасом, зарывшись головой под подушку, спал мой Павлик. Торс голый, ноги обмотаны одеялом. Я положила руку ему на плечо и слегка потрясла.

— Пашкин, просыпайся, — шептала я, стараясь не напугать, но пугаться там, похоже, было некому, он продолжал слегка похрапывать. — Подъём! — сказала я смелее.

В общем, мне пришлось перейти на полную громкость своего обычного голоса и хорошенько потрясти его, чтобы впустить дух обратно в это спящее тело.

— А? — сначала спросил он, явно не понимая, где он, кто рядом и что в принципе происходит, потом глаза поймали солнечные лучи, и Павлик снова накрылся подушкой. — Ну зачем? — простонал он.

— Вставай, — спокойно произнесла я. — Давай, давай. Хватит спать.

— Ну, Лиля, — только и смог вымолвить брат.

Несколько секунд он лежал под подушкой, потом осмелился снова выйти на свет. Я увидела его красные глаза, он морщился. Немного полежал, посмотрел по сторонам, дал себе время проморгаться и наконец повернулся ко мне.

— Кажется, я вчера жару дал: голова сейчас треснет.

Я смотрела на него в упор, рассматривая черты мужчины, а не мальчика. Вдруг подумала, что слишком сконцентрировалась на своём отношении к нему, как в детстве, и не замечала в нём мужика. Этот конкретный уже начинал стареть: в щетине встречались седые волоски, на лице — первые морщинки, даже при явной отёчности после алкоголя. Он смотрел на меня уставшими от жизни глазами. «Хватит его жалеть!» — повторяла я себе снова и снова.

— Жару дал, это точно.

— Было чего? Накуролесил? — спросил он, аккуратно поднимаясь, чтобы сесть в кровати, затем спустил ноги вниз. Кровать была высокой, но Паша сразу поставил ступни на пол.

— Да, — просто ответила я и пошла ставить чайник. — У тебя тут совсем ничего не изменилось, я смотрю. Как было при дедушке Ване, так всё и стоит.

— Мне нравится, — сухо сказал он, явно чтобы не оправдываться.

— Правда? — съязвила я. — Мне, кстати, тоже нравится этот пожелтевший пластиковый чайник с почти расплавленным гнездом для шнура.

— Аха-ха, — кисло проговорил брат, даже не изображая смех.

Он вышел из комнаты в трусах-боксерах, оглядываясь по сторонам. Выглядел просто как жираф: худой, жилистый, на длинных ногах.

— Телефон на скамейке, — сказала я, указывая направление.

Он поднял его, понял, что устройство выключилось, и поставил на зарядку. Вышел, а когда вернулся, долго и тщательно умывался, ополаскивая голову и шею, приводя себя в порядок. Я подала полотенце. Паша протирал лицо, и, когда из-под ткани появились его глаза, он остановил взгляд на мне. Это был виноватый взгляд, с каким дети приходят с улицы абсолютно грязными в школьной одежде.

— Прости, — сказал он.

— За что?

— За всё. Я пьяный дурак, знаю.

Он повесил полотенце на гвоздь и натянул на себя шорты и футболку.

— Ты даже не знаешь, за что извиняешься, правда? — спросила я, отворачиваясь к окну. Там пели птицы, и в целом создавалось ощущение, что на дворе уже лето, а мне пятнадцать или ещё меньше.

— Мне всегда есть за что извиниться, если я пил в компании. — Он оглянулся. — Сколько времени вообще?

— Восемь.

— Боже, зачем, Лиля? — простонал Павлик, усаживаясь на скамью прямо под большой рамкой со снимками его предков, и потирая лицо.

— Не всё коту масленица, — ответила я и посмотрела на него так, как могла бы смотреть жена на мужа с головной болью от похмелья: ни жалости, ни сочувствия, только кармический бумеранг. — Бери полотенце, пойдем к нам, сходишь в душ.

— Только перекурю.

— По дороге перекуришь.

Мы вышли из дома, у крыльца в тени лежал мой Рони. В любое другое время он бы не отошёл от детей, не выбрал бы меня, если они не спят, но сегодня я обманом увела его за забор, якобы выгулять, а сама ушла дальше. Со стороны Громовых играла музыка, — я уже знала, что это тётя Аня занимается на кухне. Небо было чистое, только далеко впереди растянулись узкие белые облака с рваными краями. За оградой Паша оглянулся и на пару секунд задержал взгляд на фигурке вдали, на лугу, — это Катя гуляла своего ретривера, я видела их по пути сюда, мы только махнули друг другу издалека.

— Я всё-таки обидел её вчера, да?

— Да.

— Честно, не хотел, — виновато произнес Павел, глядя под ноги. — Пытался не подходить, понимая, что накрывает, но, видимо, не получилось.

— Из-за чего?

— Так и не объяснишь.

— Попытайся. Раньше ты умел говорить о том, что чувствуешь.

— Она напомнила мне кое о чём.

— О чём? — Я шла по тропинке вдоль дороги, молодая травка щекотала мои голые ноги в шлепанцах, не давая завалиться в жалость, сочувствие и прочую драму, чтобы не оценивать брата свысока.

— Об отце.

Паша замолчал, и я не стала продолжать допытываться. Это была больная тема для него, я знала. Однажды он будет готов говорить сколько потребуется, а пока это происходило по чуть-чуть, от случая к случаю, и то хорошо. У каждого из нас есть внутренние демоны, и каждому нужно своё время, чтобы приручить их. Открыть запертую комнату, включить свет и увидеть каждого.

Наш последующий день прошёл активно: в первой половине мы дружно наводили порядок в саду, косили и убирали траву, мужчины ремонтировали кое-что по мелочи, обихаживали деревья, успели даже подкрасить крыльцо с одной стороны, готовили еду. К обеду приехал Стёпа, Мишкин друг и наш кум. А потом мы всей толпой отправились на речку. Инвентарь, еду, детей и мужчин увез на фургоне Геша, остальные пошли пешком. По пути я заскочила к Громовым, где наконец встретилась с Димой, и позвала их с нами на берег. Семья обедала, поэтому я застала всех сразу.

— Приходите, как будете готовы, мы тут — по прямой, где плоты стояли.

— Баян брать? — спросил Ваня.

— Обязательно!

* * *

Красный поплавок попрыгал на поверхности воды и нырнул вглубь. Паша попробовал приподнять удочку вверх, чтобы оценить тяжесть, и понял, что ещё секунда — и можно тащить. Мальчишки носились рядом в ожидании улова, с ними Ириска, Викина младшая, которая руководила ребятами, словно войском. Когда Паша дёрнул удочку вверх, на конце длинной лески висел пузатенький язь. Детвора вскричала от радости, собаки залаяли, женщины аплодировали.

— Четыре — шесть в пользу команды Гавриков, — громко произнёс Миша, снимая с шампура запеченные перцы.

— Гавриков острозубых! — поправила Ира.

— Прошу прощения, сударыня!

Паша улыбнулся, мельком бросив взгляд наверх, где подальше от воды разбили лагерь: костёр, стол, кресла и походные табуретки, мангал, недалеко стоял сухим небольшой надувной бассейн для Даши, в котором она играла. Компания собралась большая: кроме тех, кто был на вечере вчера, пришли все дети Громовых. Дима не отходил от мужчин, держа на руках дочь, его супруга сидела в кресле у огня. Ваня бегал вдоль берега, проверяя донки и наживляя червей, а Катерина…

Паша старался не смотреть на неё, но даже боковым зрением безошибочно определял, где она и что делает. Ему было стыдно до безобразия, но внутренние барьеры мешали сделать шаг. Его тянуло к ней, очень. Он ведь не лгал, когда говорил о любви, хоть и не до конца понимал оттенков этого чувства. Он уже успел соскучиться по ощущениям, когда она в его объятиях; или когда её тонкие пальцы переплетаются с его; или по этим долям секунды перед поцелуем, когда длинные ресницы медленно опускаются, закрывая прекрасные серые глаза.

Его так тянуло! Кажется, даже сердце замирало от предвкушения. Но вчера она, сама того не понимая, открыла запертую на годы дверь, откуда теперь шла чернота, расползаясь по телу и пожирая всё, что попадалось на пути. Чтобы даже не думать о том, что сегодня он сможет поцеловать свою девочку, Паша снова пил, зная, что она точно не подпустит его пьяным.

Это была пытка: как будто часть души, светлой, той, что еще верила в добро, приковали в темнице, а другая, тёмная часть, царствовала. Паша держал себя на расстоянии, понимая, что не может не пить (чтобы не подойти к ней и не сделать хуже) и не может приблизиться, потому что в выпившем состоянии быстро терял контроль над языком. Специально выбрал удочку в стороне от своей Совы. Он до сих пор не мог поверить, что умудрился забыть о том, что его первый поцелуй был именно с ней, а не с Тоней. Как будто он забыл об этом в ту же ночь, заснув, потому что на следующий день думал исключительно об Антонине, заманивающей его в свои сети. И только сегодня к вечеру начал смутно припоминать, как в тот вечер водил Катю за собой в темноте, держа за руку, а её длинные распущенные волосы как будто светились.

Ребята несколько раз звали Павла подойти к огню, посидеть со всеми, но он продолжал рыбачить, увеличивая выигрышные баллы для Гавриков. Рядом с ним стояли металлические банки с пивом, которые он потихоньку опустошал, гоняя в голове одни и те же мысли. И это был не тот случай, когда семь раз подумаешь, прежде чем отрезать, потому что каждая новая мысль рыла яму всё глубже, ведь он ошибся где-то в самом начале, и теперь всё больше удалялся от истины. Если бы он присоединился к компании, это могло бы отвлечь его от саморазрушения. А если бы решился поговорить с кем-то, возможно, мнение со стороны помогло бы выровнять его эмоциональные качели, чтобы в конце концов остановить их.

Когда начали спускаться сумерки, Лиля сама подошла к нему с тарелкой, наполненной шашлыками и печёными овощами. Паша не протестовал, молча приняв еду.

— Хочешь, поджарю для тебя хлеба с салом?

— Нет, спасибо.

— Так и будешь тут один сидеть?

— Я не один, — просто ответил он, — у меня тут, вон, твои мальчишки и Ириска с Розой, — он указал на детей, которые носились по всему берегу и всё чаще подбегали к костру, чтобы съесть ещё чего-нибудь. — Гавнозавры, вперёд! — громко сказал он, словно проскандировал спортивную кричалку на стадионе.

— Гаврозавры, — рассмеялась Лиля, — Гаврики же!

— Ой, — Паша захихикал и уткнулся лбом в ноги сестры.

— Ты в порядке, бро? — спросила она, похлопывая его по плечу.

— Нет, — как будто с вопросом ответил Павел.

— Может, кофе?

— Да, пожалуйста.

Пока в котелке закипала вода, он успел поесть и вместе с тарелкой пришёл к огню. Встал поодаль, рядом с мангалом, боком к Катерине и вступил в беседу со Стёпой. Они сегодня отлично работали в паре на сенокосе и быстро нашли общий язык.

Наконец Ваня, усевшись на поваленное бревно, взялся за баян, и инструмент словно сам запел под его руками. Роза, чуткая к любой музыке, сразу пододвинулась поближе. Ваня сперва наиграл несколько озорных мелодий на свой вкус, поднимая всем настроение, а потом сказал:

— Что будем петь?

— А ты знаешь что-нибудь из Меладзе? — тут же спросила Роза, глядя на него широко раскрытыми серыми глазами.

— О да-а, — довольно ответил он, переводя взгляд на сестру, — что-нибудь из Меладзе я знаю.

Катерина посмотрела на Ваню с укором, как будто он пытается подставить её, а он только широко улыбался, не желая понимать её сигналов.

— Последнюю? — спросил он у сестры, она в ответ только обреченно кивнула и слегка откашлялась. — Три, четыре…

Растянув баян, Ваня выпустил из него мелодию — она лилась легко, будто сама искала дорогу. А вместе с ней запела и Катя. Голос её звучал негромко и бережно. Песня была нежная, и оттого даже тихий голос заполнял всё вокруг, а в припевах подпевали почти все, и от этого становилось особенно душевно.

Как только прозвучали первые слова, Паша почувствовал, как вверх по спине побежали мурашки, прячась под шапкой из кучерявых волос. Он выдержал не более двух секунд, прежде чем повернулся на её ласковый зов. Катя смотрела только на младшего брата, а Павел, словно загипнотизированный, не мог отвести от неё взгляд, как змея от дудочки своего заклинателя. И он слышал каждое слово, которое она произносила, — они попадали в самое сердце, заставляя задерживать дыхание и забывать моргать. Она была такая красивая во всём этом: в свете костра, в окружении музыки. Сердце замирало, и эти чувства причиняли боль.

Когда песня смолкла, Паша сглотнул и выпил ещё, пряча от всех глаза. На долю секунды он подумал, что расплачется. От тоски? От боли? От собственной трусости, не дающей переступить через внутренние барьеры и пасть ниц перед этой женщиной. Ниоткуда в никакой момент появилось внутри ощущение, что она могла бы его спасти.

Но Катя не смотрела на него совсем. В голове рождались дурацкие мысли: утащить её от всех, или сесть ей в ноги и обнимать колени, или кричать ей прямо со своего места, как она нужна ему, как ему без неё плохо. Паша уже набрал воздуха, когда Миша протянул ему шампур с мясом и шампиньонами, чем своевременно отвлёк.

— Не раскисай, — сказал он, строго глядя на выпившего брата своей жены.

Песни шли одна за другой. Перебирали разные мелодии: иногда пели хором, иногда соло брала Роза, а потом, при новых аккордах баяна, снова зазвучал Катин голос, и Павел, достав сигарету из пачки, пошёл подальше, чтобы изолировать себя хоть как-нибудь. За кустами ивы он уселся на большой камень, уставившись вдаль, где за широким лугом виднелись тёмные крыши домов в Лозах. Затянулся и снова услышал её слова:

— Всё повторится опять, — проговорил Паша и нехотя горько рассмеялся.

Докурив, он поднялся, когда баян уже смолк, и пошёл к лагерю. Лиля устроилась в кресле с Дашей на руках. Девочка спала, сидя к матери лицом, прижавшись всем телом и пристроив пухлую щёчку на её груди. Павел подошёл, поцеловал сестру в волосы и сказал:

— Я домой, — в ответ она подала ему свободную руку, чтобы прикоснуться в знак поддержки, — всем пока!

Паша одиноко уходил в сумерках, Катя с равнодушным видом подкидывала дрова в огонь, а Лиля, продолжая гладить дочку по голове и помогая ей крепче заснуть, рассматривала своих друзей, улыбалась и кивала в знак участия, пытаясь понять, что можно со всем этим сделать.