Конец апреля радовал жаркими деньками. Всё вокруг буйно зацвело, зелень набрала цвета и роста, трава поднялась высоко над землёй, а сады превратились в настоящие произведения искусства, потому что так, как рисует природа, не умеет ни один человек. Паша вставал всё раньше и раньше, просто потому что солнце светило в окна, птицы пели, а на душе была настоящая весна, такая же, как на улице. Катя заполняла все его мысли, они почти не расставались, насколько это было в принципе возможно, учитывая, что оба работали, а спали в своих постелях. Иногда он думал, что они ведут себя как подростки, как могли бы вести, если бы начали встречаться детьми в то последнее лето: прогулки, посиделки, держания за руку, долгие нежные поцелуи и немного чисто подросткового тисканья с шуточками тридцать плюс. Они много времени проводили наедине, но по какой-то причине не переходили на следующий уровень, как будто всё ещё могут быть застигнуты взрослыми и отчитаны или даже наказаны.

Паше нравилось ездить с Катей по разным поручениям для гостевого дома, иногда он сидел у неё за спиной, пока она проверяла тетради в своей комнате, иногда забирал со школы — просто потому что хотелось. Они не скрывали своей дружбы с особенностями, но и не проявляли чувств на людях, даже не трогали друг друга при посторонних. Но Павел понимал, что для Громовых, например, всё и так, скорее всего, очевидно, ведь он буквально пас их Катерину. Он неоднократно признавался ей в любви, просто потому что ему хотелось говорить об этом, а она никогда не отвечала.

И вот однажды утром накануне первомайских праздников у Паши зазвонил телефон. Час был ранний, особенно для выходного дня, да и не ждал он ни от кого вестей, поэтому смартфон остался у кровати, когда он встал и пошёл греть чайник, наливать себе кофе, выкуривать первую сигарету. Жизнь была так прекрасна в этот солнечный день, так спокойна. Он вернулся на кухню и, еще подходя к дверям и услышав трель звонка, поспешил к телефону, но имя на экране заставило его остановиться.

Это была Алёна. Та, с которой он расстался, прежде чем приехать в Лозы, которой он несколько лет портил жизнь своим двояким отношением, по которой страдал в первые недели в деревне.

Часы тикали над головой у Паши, заставляя физически ощущать время, когда он стоял над звонящим телефоном и не двигался. Не отвечать совсем невежливо, а ответить как будто уже бессмысленно. Но она и не звонила ему после расставания, только изредка писала что-нибудь или лайкала снимки. Значит, что-то случилось, решил он и смахнул зелёную трубку на экране вправо, принимая вызов.

— Алло, — спокойно ответил Паша, глядя на часы на стене и хмурясь.

— Привет, — раздался голос Алёны в самое ухо. Она всегда так держала телефон или это микрофон такой был, что, казалось, она шепчет тебе на ухо.

— Привет, что-то случилось?

— Нет, всё в порядке.

Паша смотрел в окно, ожидая, когда она объяснит причину своего звонка, но девушка молчала.

— Ты занят?

— Нет, только проснулся, — ответил он, указательным пальцем поглаживая потрескавшуюся белую краску на подоконнике.

— Сможешь уделить мне время?

— Смотря сколько.

— Ну, я на улице, выходи, — сказала Алёна и завершила вызов.

Пару секунд Паша сосредоточенно смотрел в экран телефона, пытаясь понять смысл этих слов. Не могла же девушка приехать в Лозы без предупреждения или приглашения: это больше шестисот километров от Москвы — кажется, многовато для поездки туда, где тебя никто не ждёт. Затем он выглянул в окно, пытаясь разглядеть сквозь листву хоть что-то из происходящего на дороге, но без толку. И вдруг накатила тревога: а что, если она действительно проехала все эти чёртовы километры и сейчас под его окнами?

Павел схватил сигареты и вышел. Во дворе никого не было, только слышались голоса у Громовых. Оглянувшись, понял, что и в зоне видимости никого нет. Прошёл к забору. Вышел за калитку. Со стороны Духового сразу за перекрестком у пустующего дома стоял бордовый «Субару», и, едва Паша успел сложить два и два, дверь со стороны водителя открылась, и девушка вышла на улицу.

Невысокая Алёна, сегодня одетая в тёмно-синий спортивный костюм с капюшоном, никогда не была худышкой, но про такую девушку Пашин дед сказал бы «ладненькая», это означало красивую фигуру с формами, и, возможно, внешность её была далека от модельной, но ни один здоровый мужчина не смог бы назвать её непривлекательной. Несколько лет назад она понравилась Павлу с первого взгляда: смешливая, лёгкая, интересно миниатюрная рядом с ним.

Закрыв машину с пульта, девушка пошла навстречу, Паша стоял не двигаясь. Он всё ещё пытался решить, какой стратегии придерживаться, и боялся, что в нужный момент просто слетит с катушек. Алёна улыбнулась и остановилась в метре от него. Ямочки на её щеках ударили прямо под дых. Где-то внутри Павел скучал: по ней, по их отношениям, по планам на будущее, по её умению многое решать за него, и не только. Он был уверен, что между ними была любовь, что бы ни говорили остальные.

Пара затянувшихся секунд, и Алёна нырнула к нему в объятья, которые создала сама, первой сделав шаг и обвив руками его талию. Он чувствовал себя закоченевшим и смог лишь приподнять руки, чтобы прикоснуться к её плечам.

— Как ты меня нашла? — это, наверное, единственное, что его действительно интересовало сейчас.

— В этом регионе других Лоз нет, — с улыбкой сказала Алёна. — Угостишь меня кофе?

— Пошли.

Выбора не было, не отправлять же её обратно, хотя ощущалось что-то неправильное в том, что он вёл свою бывшую в это убежище, где пытался скрыться от прошлого.

Алёна вошла в кухню, осмотрелась и села на крашеную в бледно-голубой скамью у стола, предусмотрительно несколько раз проведя по сидению ладонью, словно стряхивая грязь. Павел включил чайник и повернулся к девушке. Она ещё некоторое время переходила взглядом с одной детали интерьера на другую: по буфету, старому телевизору, сушилке для посуды, печке, задержалась на темных пятнах кое-где, где дед любил подержаться за стену, и перешла на занавески. Наконец вернулась к Паше.

Она молчала, и он молчал.

Щёлкнул чайник, громко бурля вскипевшей водой. Паша поставил перед девушкой старую кружку, которая была старше его самого, и банку с кофе, затем налил кипяток. Сел на стул с противоположной стороны стола.

Когда их глаза снова встретились, он спросил:

— Зачем ты здесь?

— Соскучилась.

— Это так не работает, — спокойно произнёс он, хотя где-то внутри как будто был рад её словам.

Но о чём он вообще говорил, ведь прекрасно знал, что Алёна и правила — вещи несовместимые. Она была ходячей провокацией для всего, что ожидали остальные, и именно это его в ней и привлекало. Раньше. Когда они веселились по полной: много путешествовали, гуляли по Москве, ходили в кино и на стадионы, а еще напивались, дрались, кайфовали и занимались сексом, где вздумается. Это всегда были две стороны медали: с одной — ярко и привлекательно, а с другой — всегда чувствовался запашок. Алёна — добрая, весёлая, жизнерадостная, и к ней тянуло с первой минуты, но лишь за пару месяцев до расставания Паша понял, что природа у этой тяги совсем иная. Словно наркотическая. И отношения эти, подобно наркотику, разрушали изнутри.

— Я не знаю, как это работает, — сказала Алёна. — Мне плохо без тебя. Я скучаю, хочу, чтобы мы дали нам ещё один шанс. — Паша молчал и даже не смотрел на неё, он смотрел в окно, где занимался очередной солнечный день и росла молодая трава. — Ведь если столько месяцев спустя чувства ещё не остыли, значит, это было не просто так? А вдруг пройдут годы, и мы всё равно будем думать друг о друге?

Накрыв ладонью лицо, Павел несколько раз провёл ею по кругу, словно пытаясь стереть налёт пыли с кожи. Потом посмотрел в голубые глаза. Как этот взгляд отличался от того серого, к которому он успел привязаться.

— Чувств больше нет, — сказал он неожиданно даже для самого себя.

— Значит, у тебя кто-то есть?

— Значит, мы расстались три месяца назад. — Он смотрел прямо, превозмогая внутреннюю боль, которая черным пеплом вины осела в его душе после расставания.

Она уходила спокойно и хладнокровно: аккуратно подвела разговор к тому, что ничего у них не получится, приняла решение, и это конец. Он не спорил. Казалось, в тот момент это было именно то, чего он желал, если он вообще мог чего-то желать. Неделю спустя она как будто бы передумала, сказала, что погорячилась, но для Паши уже всё было решено. Да, больно. Да, его мучила совесть. Да, хотелось назад, прижаться к ней, целовать эти губы, прикасаться к этому телу. Если бы можно было повторить, он повторил бы с ней всё. Какие-то из своих поступков постарался бы не совершать вновь, но то, что касалось Алёны, он прожил бы заново. Но всё прошло.

Это всё в прошлом. Паша всё ещё видел в ней тот чарующий огонёк, который звал к себе, словно приглашал поиграть. Только теперь он ощущал ещё большую уверенность в решениях, принятых в феврале. Нельзя в этой жизни задерживать ни себя, ни её. Если бы не он, Алёна, возможно, уже была бы замужем, родила ребенка, как всегда мечтала.

— Ты же не останешься здесь навсегда, — снова заговорила она, поставив кружку на стол. — Если тебе нужно больше времени, окей.

— Кажется, больше времени нужно тебе. — Павел чувствовал себя одиноким воином, который должен выстоять несмотря ни на что, вопреки всем обстоятельствам, во что бы то ни стало. Словно одетый в броню, он не позволял ни единому её слову попасть внутрь него. — Не важно, сколько времени я пробуду здесь. Когда я вернусь в Москву, это не будет иметь к тебе никакого отношения.

Его слова задели её, Паша видел это во взгляде. Они пережили столько разных ситуаций, что смена настроения ощущалась по любой мелочи. Раньше ему было всё равно, он как будто не замечал ничего, хотя замечал, а теперь уже не было повода притворяться.

— Мне жаль, что это причиняет тебе боль. Я пережил это. Ты тоже переживёшь.

— У тебя кто-то есть? — снова спросила Алёна, а затем засыпала его язвительными вопросами: — С кем ты тут гуляешь? Хорошо проводишь время?

Он не ответил. Даже отвернулся от неё, снова глядя в окно. Если долго смотреть Алёне в глаза, она как будто затаскивала тебя в свои сети. Что это, думал Паша, какая-то колдовская сила? Словно зыбучие пески, они затягивали внутрь. А что там дальше? Всё то же. Они плохо друг на друга влияли, это вечная игра с чертями. И в этом, безусловно, был свой кайф, но вместе они походили на сгусток чёрной энергии. Наркота.

Плечи Алёны поникли, ресницы опустились, ямочки исчезли. Она знала правду, а правда была проста: если они хотят быть счастливыми, надо быть порознь. Потому что он никогда не поведёт её в ЗАГС, никогда не встанет против родителей, сколько бы ни хорохорился, никогда не выберет её, чтобы встать и уйти. А ей нужно всё это, как любой другой. Она должна встретить нормального парня: зрелого и целого внутри, выйти замуж и стать матерью для своего ребёнка, а не для мужика. Вдвоём с Пашей они превращались в заигравшихся детей.

Павел как будто где-то внутри уже знал, в каком направлении двигаться, Алёне же ещё только предстояло это понять и принять. Раненое место долго ещё будет болеть.

— Спасибо, — просто сказал он, глядя, как она скребёт ногтем большого пальца по безымянному. Когда Алёна снова подняла глаза, продолжил: — За всё. Я желаю тебе счастья. И это буду не я.

Надо просто отрезать, возможно, даже быть грубым, но ведь и это не работало, они уже это проходили.

Старые электронные дедовы часы пикнули, когда один час сменился другим, а Паша осознал, что с Алёной всё кончено навсегда.