«Чудеса никогда не прекращаются, мечты сбываются. И когда нам кажется, что все закончилось, открываются новые перспективы». Каждому из нас стоит чаще вспоминать эти ободряющие слова православного педагога Софьи Куломзиной. Ведь именно из чудес соткана жизнь человека. Надо только научиться их замечать.
Как офицер морской пехоты и мастер боевых искусств стал священником? Этот вопрос я задал иерею Андрею Шеломенцеву, когда он пришел ко мне в студию на съемки программы «Простые чудеса». Мне было интересно узнать про все: и про его прошлое, и про чудесное спасение на фронте, и про удивительный путь к Богу.
С удовольствием делюсь с вами интервью, которое удалось взять у столь необычного батюшки, в настоящее время окормляющего бойцов в зоне СВО.
Павел Астахов:
– Ваш путь к Богу, путь от морского пехотинца к священническому сану, более чем невероятен. Вы же не мечтали с детства быть священником, правда?
Иерей Андрей Шеломенцев:
– Нет. Я, как многие мальчишки в детстве, мечтал быть летчиком или космонавтом. А потом однажды встретил морского пехотинца. У нашей семьи был друг, замечательный человек, и он привел к нам в гости своего сына, а тот как раз служил в морской пехоте. Едва я его увидел, сразу решил – тоже буду морпехом, тем более что до этого я читал много книг про войну и, в частности, про морскую пехоту. Грезил несбыточным, но вдруг выяснилось, что, оказывается, морская пехота существует и сейчас. Так что после этой встречи я другого пути для себя и не мыслил. Ведь это была юношеская мечта, с восьмого класса я об этом задумывался, а потом и реализовал.
Честно говоря, думал, что останусь морпехом до конца жизни, но получилось иначе. Двенадцать лет я отслужил там, а потом пришлось оставить службу, здоровье подкачало. Для морской пехоты я стал не годен, а в сухопутные войска не захотел переводиться. Так и оказался на гражданке.
Павел Астахов:
– Я знаю, что в вашей биографии был период душевного поиска. Когда вдруг перед вами встал вопрос: а что есть Бог, а где Он находится?
Иерей Андрей Шеломенцев:
– Период поиска, конечно, был. Я занимался карате и через какое-то время понял, что одни лишь физические упражнения не дают того результата, к которому я стремился. Осознал, что нужно духовно развиваться. И начались мои духовные поиски. Но поскольку я имел дело с боевыми искусствами, то поначалу тяготел к восточным религиям – буддизму и даосизму. Стал работать со стихиями, «качать энергии», как положено. Пытался практиковать все это, медитировал, всякие там чакры «чистил». Сейчас это очень смешно, конечно, а тогда было для меня серьезно.
И вот однажды ночью я сел на медитацию, устроился в позе лотоса, знак мудрости сложил на пальцах. Сижу, медитирую… И вдруг меня буквально пронзила мысль – откровение Божие: если я вижу этот духовный мир, если общаюсь с ним, значит, он существует. А стало быть, существует Бог. А если Бог есть, то зачем я такой ерундой занимаюсь? Надо непосредственно к Господу обратиться и идти прямо к Нему. Вполне логичный вывод. И я тут же, сидя в этой позе лотоса, вместо того чтобы медитировать на свечку или на пятно на стене, вдруг стал молиться. Сказал: «Господи, я понял, что Ты есть, но я не знаю, где Ты. Приведи меня к Себе».
И я точно знаю, что Бог услышал мою молитву, потому что события стали развиваться очень быстро. Буквально через год я уже был в православной церкви, пел на клиросе, а теперь – вообще священник.
Павел Астахов:
– Вас в детстве крестили?
Иерей Андрей Шеломенцев:
– Нет, это жена меня заставила креститься. Я изначально неверующим был абсолютно. И вот в 1989 году она мне сказала: «Значит, так, хватит дурью маяться, или ты крестишься, или до свидания». Я удивился: «Ты же мне дорога, ты моя жена любимая, ты зачем так говоришь?» Она ответила: «Пойми, вот умрем мы, и ты будешь там, где все некрещеные находятся, а мы с сыном будем в другом месте». Она, кстати, втайне от меня крестила нашего сына. Я-то был офицер, воинствующий атеист, а она верила в Бога. И я не знал о крещении сына до того момента, пока не уволился из морской пехоты. И вот жена сказала: «Мы будем с сыном в другом месте. И ты нас не увидишь никогда». Я махнул рукой: «Хорошо, хорошо, я не верю, что там что-то будет, но раз ты так настаиваешь…» И пошел покрестился. Для меня тогда это был ничего не значащий обряд. Но теперь я безмерно благодарен за то, что все так произошло.
Павел Астахов:
– Значит, вы, боевой офицер, успевший послужить не только в армии, но и в органах внутренних дел, пели на клиросе?
Иерей Андрей Шеломенцев:
– В то время, когда я пел на клиросе, я уже был майором милиции и ходил в храм втайне от сослуживцев. То есть я думал, что втайне. Но разве можно от оперативников что-то скрыть? Оказывается, все прекрасно знали, что я пою в храме, и реагировали совершенно нормально. Подумаешь, верующий человек, ничего такого. Более того, ко мне многие обращались с духовными вопросами или за какими-то советами.
Павел Астахов:
– Первая Чеченская война… Знаю, что вам пришлось в ней участвовать.
Иерей Андрей Шеломенцев:
– Да. Я был сотрудником органов МВД, и меня туда послали. Мы штурмовали Грозный… Интересно, что именно на этой войне я бросил сквернословить.
Павел Астахов:
– Почему? Ведь многие утверждают, что на войне без мата невозможно.
Иерей Андрей Шеломенцев:
– Мой опыт показывает, что это неправда. Я теперь точно знаю, что сквернословят люди только потому, что хотят. Если бы они не хотели, то не сквернословили бы.
Я помню, у нас задание, мы идем к этому грандиозному центру, и нам надо перебежать от стадиона к стене, которая где-то метра три высотой. А в стене калитка. Мы бежим туда, к этой стене, и бац – калитка закрыта. Нас отшвыривают назад. И тут вдруг шквальный огонь с двух сторон по этому стадиону. То есть свои бить начали. Я ребятам говорю, чтобы быстро вдоль забора все легли. Они лежат, а я присел, радиостанцию беру, нажимаю тангенту[5] и в эфир выдаю все, что я об этом думаю, на том «военном» языке, на котором я тогда разговаривал. То есть даже не «трехэтажным» матом, а «десятиэтажным», королевским, отборным.
И я еще произношу все это и уже понимаю, что кричу на них, а это слышит весь мир. И мне стало так стыдно. Я подумал: какой ужас. И тут же отключил радиостанцию. Потом все организовали, огонь прекратили. Но после этого я понял и прочувствовал, насколько это скверно, и больше так не делал никогда.
Поэтому, когда я сейчас с ребятами на фронте беседую, всегда им говорю: вы поймите, сквернословим мы только потому, что хотим этого. Если бы мы поставили себе задачу, мол, не буду матом ругаться, и следили бы за своим языком, то очень быстро отучились бы. Люди говорят: «Стресс у меня. Поэтому матерюсь». Но что может быть более стрессового, чем бой? А именно в бою пришло ко мне это осознание и стыд. После этого я ни в бою, и вообще нигде не произношу матерного слова.
Павел Астахов:
– Есть совершенно правильное выражение, что сквернословие – от слова «скверно». А самое страшное, что поражает душу человека, это как раз скверна. Я очень рад, что вы все объяснили. Но мы с вами немного удалились от темы, а ведь у вас на той войне был случай, когда вы ребят выводили из-под обстрела, из боя, больше сорока человек.
Иерей Андрей Шеломенцев:
– Да. Там было сорок человек раненых и семнадцать человек корреспондентов, гражданских людей, и мы их вывозили из-под пуль. Считайте, я четыре раза прошел через боевые порядки бандитов. Но вывели всех без потерь.
На войне я молился каждое мгновение. Я тогда уже был человеком верующим и перед тем, как поехать в Чечню, подошел с этой новостью к отцу Василию, батюшке из храма, где я пел в хоре. Он качает головой: «Тебе туда не надо». Я отвечаю: «Не могу не поехать, приказ». Тогда он говорит: «Ну, хорошо, поезжай, я тебя благословляю на добрые дела». И я поехал. Но как верующий я постоянно, непрестанно там молился.
И еще, попав туда, я пытался понять, что же это за война такая. Ведь в первую Чеченскую простым людям вообще было неясно, что происходит. Тогда пресса шельмовала армию как хотела. Теперь-то уже понятно, что это было противостояние Запада и России, точно такое же, как и сейчас. Но тогда я туда ехал с намерением разобраться, что к чему. А на месте уже понял, что противостоят нам вовсе никакие не благородные повстанцы, а самые настоящие бандиты. И их должны сажать в тюрьму не задумываясь, потому что иначе все это придет к нам, сюда, на территорию всей России. Собственно, так оно и вышло: мы не добили бандитов в 1996 году, а потом начались теракты по всей стране. Я это прекрасно помню.
В особо страшные моменты на этой войне я молился: «Господи, помилуй. Господи, спаси». И чем страшнее было, тем больше молился. Такими вот короткими молитвами. Я, когда езжу на фронт, всегда бойцам говорю: не ищите каких-то особых молитв и молитвословов, потому что не будет у вас времени в бою читать молитвы. Там одно короткое «Господи, спаси». Но я всегда повторяю: «Парни, молитесь, потому что Бог сохранит».
Я это по себе знаю. У меня были такие передряги… Пулемет в упор стрелял с пятнадцати метров – и не попал! Причем выдал длинную очередь, долго палил. Я думаю: ну все. Прыгаю под него, в мертвую зону. И только гляжу, как пули-трассеры ложатся на уличную дорогу. А я живой, и ни царапины. Думаю: «Господи, слава Тебе!» Вот так бывает. И подобных случаев было очень много.
У меня сын на СВО ездил добровольцем, получил ранение, его уволили. Сейчас он уже прошел реабилитацию, восстановился. И вот как-то я проводил дневной сбор с мобилизованными. С теми, кто недавно впервые оружие увидел, узнал, как разбирать его и собирать, что такое гранаты, тактическая медицина и прочее. Так что одна из задач была собрать их и устроить занятия с фронтовиками – теми, кто уже побывал на СВО, чтобы они поделились личным опытом.
В том числе пришел туда и мой сын, как раз недавно отвоевавший. И вот сидят эти мобилизованные ребята, выходит мой сын и говорит: «Парни, первое, что я вам хочу сказать – молитесь». И я был просто потрясен. Ничего себе, думаю, он же не был верующим человеком. Ну то есть был так, как многие, немножко верующим. А тут он прямо говорит: «Я молился там каждое мгновение». И я вспоминаю себя – я делал то же самое. И говорил бойцам то же самое. А теперь и сын мой фактически мои слова им повторяет: «Молитесь, молитесь. Потому что Бог сохраняет». Оказывается, у него тоже были чудеса, когда его Бог сохранил.
Когда я еду на передовую, всегда бойцам рассказываю, что такое Святые Дары, а потом говорю: «Кто не хочет быть с Богом, кому не нужен Христос, идите. Здесь остаются только те, кому нужен Бог. Молимся и принимаем Святые Дары». Как правило, никто не уходит. Ну или максимум один-два человека из двадцати. Остальные все хотят быть со Христом. В конце концов, все же крещеные, православные, и поэтому, когда я им объясняю про Дары, они понимают: чтобы быть со Христом в сердце, им надо причащаться. И они причащаются. И идут в бой, чувствуя Бога в сердце своем. Это и есть моя главная задача, то, зачем я еду на фронт.
Была ситуация, когда я часа два, может, даже и больше, исповедовал одного снайпера. У него на счету было сто двадцать человек убитых. Снайпер же. Он мне разрешил рассказывать о некоторых вещах из того, чем он со мной поделился, иначе я не смог бы ничего вам сказать из-за тайны исповеди. В общем, он мне говорил, что те люди, которых он убил, стоят у него перед глазами. Ведь он каждый раз в лица им глядел, когда стрелял, понимаете? И у него было очень тяжелое состояние. Мне пришлось с ним долго разговаривать и все объяснять. Чувствовалось, что он уже находится на грани срыва. Очень трудный случай… Но потом я его видел повторно, и он уже нормальным был, проблем не стало, слава Богу.
Был и еще один случай. Однажды я пришел на позицию, которая постоянно находилась под обстрелами. Пообщался со своим сыном, с бойцами. Все причастились, кроме одного. Я ему говорю: «Меня Бог сюда к тебе привел специально, чтобы я тебя причастил, чтобы ты был со Христом здесь». Он: «Нет, я не хочу». Я настаиваю: «Ты же крещеный. Давай». Уговариваю буквально. Он отвечает: «Нет».
Я ухожу в тыл. Через час примерно мы добираемся с огневой позиции в подразделение – где-то пришлось полежать, подождать, переждать обстрел и прочее. И вот я захожу туда, а мне сообщают, что погиб парень. Спрашиваю – кто? Хотя внутренне уже понимаю сам. И мне отвечают: тот, который не причастился.
Это трагедия. А для меня еще и большой вопрос. Ведь я понимаю, что что-то не так сказал, не нашел нужных слов, в конце концов, плохо молился о нем…
Павел Астахов:
– Да, такое чувство неисполненного дела. Я понимаю вас очень хорошо… Вы сказали, что ваш сын ушел добровольцем на СВО. Я знаю, что там у вас с ним произошла чудесная встреча.
Иерей Андрей Шеломенцев:
– Он мне написал, в какой он дивизии, и когда я поехал на передовую, так получилось, что у меня возникла возможность попасть как раз в эту дивизию. Я и пошел. Задачи найти сына там я не ставил, думал, что просто буду работать с бойцами. Если увижу его, значит, слава Богу. Не увижу, ну что ж… Но ситуация сложилась очень интересно.
Я на передовой, надо ехать. Запрыгиваю на БТР. Там уже человек десять, все в очках, балаклавы на носу. Пыль. Лето же. И я точно такой же. Мы доезжаем до точки эвакуации, дальше идем пешком еще метров восемьсот. А дальше уже они идут в бой, там вэсэушники. Я спрыгиваю с БТР, выпрямляюсь. И один боец тоже спрыгивает, выпрямляется, вдруг смотрит на меня и говорит: «Пап, а ты что тут делаешь?»
Вот такое чудо Бог управил. Я не ставил задачу непременно найти сына, но Бог управил, и я его встретил там. Для меня это было, конечно, очень значимо, потому что мой сын шел в первый бой. И я смог его причастить Святыми Дарами и отправить в этот бой. Он пошел вперед, а я поехал в другие подразделения.
Для меня это было так важно! И я просто в восторге находился от того, что мне удалось сына причастить, потому что я его Христу вручил. Ведь я молился о нем. Никогда ни о ком так не молился, как о своем сыне. Когда он пришел ко мне и сказал, что идет добровольцем, для меня это было такое событие… Сердце, конечно, оборвалось. Мой сыночка, кровиночка, который ни одного дня не служил в армии, ничего не умеет, ничего не знает из армейского быта, идет на войну. Но и остановить его я не мог. Просто морального права не имел. Я всех бойцов вдохновляю на этот подвиг, говорю: «Ребята, надо, давайте, парни». И сам на фронт еду. Так что сына я не мог не пустить. Такое вот двойственное чувство было в душе: с одной стороны, ужасно не хотелось его отпускать, потому что он же ничего не умеет. А с другой, я понимал, что надо, и гордился им.
И горжусь своим сыном сейчас – он пошел добровольцем, отвоевал добросовестно. Пусть недолго, три месяца всего, а потом ранение получил, но он же воевал!
И на собственном опыте я познал, что такое отправлять сына на войну. Я разговаривал с женщинами, матерями или женами, которые мобилизованных ребят отправляли туда. Видел, в каком они состоянии, как они плачут, рыдают. Они подходили ко мне и спрашивали: «Как о мальчиках молиться, ведь они же погибнут?» Я им говорю: «Вы же их отправляете не на смерть, поймите, вы их отправляете на жизнь, чтобы они выжили, чтобы они победили, чтобы они вернулись оттуда живыми и здоровыми. Вы должны так чувствовать, что не на смерть их отпускаете, а на жизнь. Молиться об этом надо. Вот прямо молитесь и просите: «Господи, сохрани его там, защити, спаси, помилуй, Господи, сохрани его там, на войне»».
Я сам так молился и именно это советовал женщинам, говорил, что выше молитвы матери о ребенке вообще ничего не может быть. Молитва матери – это просто чудо. Она из таких передряг вытаскивает людей, что даже описать невозможно. Или молитва жены о своем муже. Да и когда дети молятся о своих родителях, когда ребенок молится о своем отце – это чудо. Понимаете?
Вот он молится об отце на фронте, а мама рядом рыдает. Тогда я ему говорю: «Не смотри на маму, она неправильно понимает. А ты помни, твой папа живой вернется домой. Если ты будешь о нем молиться и просить: “Господи, сохрани моего папу, приведи его домой живого!” – вернется». И дети прямо у меня на глазах загораются и начинают молиться.
Я женам и матерям говорю: «Молитесь, чтобы Бог всех сохранил. Понятно, что это война, там все бывает. Но вы молитесь именно о жизни, а не о смерти». Я сам так молился, и Бог сохранил моего сына. Да, он получил ранение, но остался жив.
Павел Астахов:
– Что для вас чудо?
Иерей Андрей Шеломенцев:
– Да понимаете – вот всё. Для меня сегодня все, что меня окружает, – это чудо. Весь этот мир, то, что мы с вами сидим здесь, – это чудо, потому что Бог так управил, что я могу с вами пообщаться. И жена моя, и сын мой. И эта война, на которой происходит столько удивительных вещей, когда Бог меняет природные, естественные, физические, химические законы. Но не только это, а вообще все в этом мире сейчас для меня является чудом. Бывает, иду по улице, просто смотрю на ветки деревьев, и так красиво все, и свет так чудесно падает. И я думаю: «Господи, как Ты мудро все устроил».
Павел Астахов:
– Спасибо вам большое, отец Андрей, за такой интересный рассказ. За ваше служение прежде всего. Продолжайте окормлять, поддерживать воинов – воинов Христовых, потому что только с Христом есть победа и жизнь вечная. Крепости и сил вам, храни вас Господь!