Глава 77

Запись тридцать первая.

Неделя в доме, который когда-то был моим, тянулась медленно и бесконечно, словно мокрая сеть, полная тины и старых водорослей. С каждым днём мне всё яснее становилось: я здесь лишняя. За последние месяцы плавания, я привыкла к тишине и уединению, а теперь мой мир перевернулся с ног на голову. Дом, который когда-то был моим, где прошло моё детство, теперь казался чужим и тесным. Разросшаяся семья тётки – её многочисленные дети, шумные, неугомонные, и вечно голодные, занимала все комнаты. Девочки не стесняясь, приходили в мою каморку и проводили там всё время, с утра до ночи. День за днём, я всё острее чувствовала молчаливое раздражение моей родственницы. В глазах Магды, когда она смотрела на меня, читалась смесь осуждения и брезгливой спеси.

Её муж, Ханс, оказался человеком грубым и неприятно словоохотливым. Он задавал вопросы – много, навязчиво, – и сам же на них отвечал, громко смеясь своим широким ртом с гнилыми, пожелтевшими зубами. Его смех резал слух, и я старалась держаться от него подальше, но он будто нарочно оказывался рядом – в дверях, у стола, возле печи. Я ловила на себе его взгляды всё чаще, и от этого у меня внутри всё сжималось. Магда это чувствовала. И чем больше он улыбался мне, тем сильнее её раздражение превращалось в злобу. К концу недели я стала понимать, что тётка готова выставить меня за дверь в любую минуту.

Всю работу по дому она незаметно переложила на меня. Я вставала раньше всех, месила тесто, таскала воду, чистила рыбу, мыла пол, укачивала младенца, когда она была занята. Сигурд подолгу оставался один, предоставленный самому себе. Девочки Магды, избалованные и задиристые, не желали играть с ним, а то и вовсе обижали. Однажды я увидела, как младшая оглянувшись по сторонам, быстро ущипнула его за руку, когда он потянулся за деревянной свистулькой. Сначала он удивлённо посмотрел на неё, не понимая, что произошло, а затем разразился громким плачем. Девочки лишь рассмеялись и стали дразнить малыша. Называя «грязнулей», они показывали пальцами на его смуглое личико. Моё сердце разрывалось от жалости к нему, но я лишь пристыдила их и попросила прекратить. Сёстры обиженно насупились, а затем выбежали из комнаты и я услышала, как они жалуются на меня матери.

Моё положение становилось всё более унизительным, я пыталась убедить себя потерпеть, хотя внутри всё содрогалось от бессильной ярости. Идти нам было некуда.

Но хуже всего было за обеденным столом. Всё, что я готовила, съедалось мгновенно. Большая семья ела жадно, шумно, не оставляя почти ничего. Моему мальчику доставался лишь жидкий бульон с редкими кусочками кореньев. Всю рыбу из кастрюли всегда первым вылавливал Ханс, накладывая себе самую большую порцию.

День за днём я чувствовала, как нарастает напряжение. Магда становилась всё более холодной, её взгляды выражали неприкрытое нетерпение. Я знала, что момент изгнания близок. И вот этот день настал. В одно утро, когда я стояла у стола, замешивая тесто для хлеба, в кухню вошёл Ханс. Его присутствие всегда вызывало во мне нервную дрожь. Он коротко кивнул Магде. Тетка, избегая моего взгляда, наконец произнесла то, что я уже давно предчувствовала:

«У Ханса есть домик на берегу, Аннели. Мы благосклонно, по-родственному, разрешим тебе там пожить. – Она говорила так, будто делала мне великое одолжение, хотя ее тон был надменным и равнодушным. – Те деньги, что ты дала, закончились. Мы больше не можем кормить вас двоих. Так что собирайся. Ханс тебя отвезёт. Причал там близко, может быть, тебе улыбнётся удача, и ты устроишься разделывать рыбу на продажу. Моряки сдают её в трактир, а его хозяин хоть и мало платит, но всегда кормит своих работников. С голоду не помрёте».

Я молчала. Слова тётки били меня наотмашь, как пощёчины. Я понимала их смысл – «пошла вон».

Ханс привёз нас к своему «дому» на старой телеге, колёса которой скрипели и стонали на каждой кочке. Когда я увидела эту лачугу, то едва сдержалась, чтобы не разрыдаться. Она была настолько жалкой и убогой, что её сложно было назвать домом. Прохудившаяся крыша зияла дырами, сквозь которые виднелось серое небо и одна единственная комната, где с трудом помещалась небольшая печка. Из всех щелей тянуло пронизывающим ветром, пробирающим до костей. Стены были мокрыми от сырости, а запах плесени и гнили наполнял воздух.

Ханс, заметив моё лицо, искажённое отчаянием, ухмыльнулся, обнажив свои гнилые зубы. Он небрежно поковырял грязным ногтем между ними и смачно плюнул на земляной пол тягучую слюну.

«Скажи спасибо, что не на улицу. Ничего, найдёшь работу, трактир там, – он махнул рукой в сторону виднеющегося причала, откуда доносились крики чаек и шум волн. – Наверняка у тебя есть, что продать, чтобы починить крышу. А может, и найдётся кто-то, кто оплатит тебе ремонт, если не будешь упрямиться. Не девушка уже, опыт, поди, есть».

Последние слова он произнёс с такой грязной, сальной интонацией, что у меня внутри всё сжалось от омерзения. Он мерзко хохотнул, и его взгляд упал на Сигурда. Сын прижался ко мне, испуганно глядя на этого отвратительного мужчину. В этот момент я почувствовала такую волну злости и ярости, что она на мгновение заглушила боль от унижения. Я закрыла глаза, пытаясь подавить тошноту, которая подкатила к горлу.

Этот человек, эта лачуга и безнадежность – всё было слишком невыносимо.

Я посмотрела на Ханса, затем взяла ребёнка за руку и усадила сына на покосившуюся скамейку у стены. Он был таким маленьким, таким уязвимым, что мне хотелось защитить его от всего на свете. Оглянувшись, я увидела крепкую, толстую палку, лежащую у стены. Кажется, кто-то использовал её как кочергу. Схватив её, я почувствовала, как прилив сил прокатился по телу.

Мой голос прозвучал громко и твёрдо, хотя внутри всё дрожало:

«Убирайся. Чтобы я больше тебя не видела. Иначе я пойду к старосте деревни и в церковь. Там знают и помнят моих родителей и меня. Они подтвердят, что я Аннели Хансен. И тогда вам придётся вернуть мне дом или выплатить мою долю деньгами».

Его близко посаженные глаза расширились, и я увидела в них мелькнувший испуг. Ханс не ожидал такого отпора. Он, не говоря ни слова, развернулся и поспешно уехал, его телега загрохотала по каменистой дороге, оставляя после себя лишь пыль.

Я сидела на лавке оглядывая своё новое жилище, прижимая к себе Сигурда, пока грохот телеги не стих вдали. Нам предстояло жить дальше и как-то налаживать быт.

Первым делом я распорола подклад платья, где хранились оставшиеся монеты и драгоценности. Нужно отдать должное, в семье моих родственников, меня по крайней мере не обокрали. Я нашла укромное местечко, трещину в стене за печкой и спрятала там всё ценное, положив сверху камень.

Прикрыв хлипкую дверь лачуги, я взяла Сигурда за руку и направилась в деревню. Нужно было купить хоть что-то из еды – молока, яиц, немного муки и, если повезёт, свежей рыбы.

Люди, что шли мне навстречу, останавливались, их взгляды были полны любопытства, сочувствия, а порой и осуждения. Кто-то узнавал меня, шепча моё имя, женщины крестились и охали, словно перед ними явилось привидение. Кто-то из мужчин, бросив взгляд на Сигурда, плевал на землю, выражая своё неодобрение. Каждое их действие, каждый взгляд оставлял зарубку на моём сердце.

Дело было уже к обеду, и на небольшом рыночке, где обычно торговали всем, от овощей до ткани, было почти пусто. Удалось купить лишь немного муки да пару подвядших морковок у пожилой женщины. Благо, у меня было несколько медных монет, и не пришлось разменивать драгоценное серебро. Женщина, продававшая овощи, внимательно вгляделась в моё лицо:

«Аннели? Дитя, это ты? Аннели Хансен»?

Я кивнула, глотая слёзы. Она всплеснула руками.

«Давно не видала тебя. Твои родители были хорошими людьми, упокой Благословенный их душу. Иди в церковь, доченька. Попроси пастора о помощи. Он человек добрый, поможет».