Глава 71

Запись тридцатая.

Карета остановилась. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди и первым вбежать в родные двери. Я с трудом вышла, помогая Сигурду спуститься. Он молча уцепился за мою юбку, его маленькая ручка крепко сжимала ткань. Передо мной стоял дом моего детства. Однако он выглядел иначе: как будто уменьшился в размерах и сгорбился, словно под грузом невидимого бремени, накопившегося за последние пять лет. Краска на ставнях облупилась, в палисаднике росла не аккуратная лаванда, а лопухи и крапива.

Я не успела поднять руку, чтобы постучать, как дверь распахнулась. На пороге появилась женщина в грязном переднике, с неопрятно убранными волосами. Всмотревшись, я поняла, что это тётушка Магда. Младшая сестра моей матери. Время и тяготы жизни покрыли её лицо сеткой морщинок, но черты остались узнаваемыми. Она изменилась, стала полнее, а взгляд утратил прежнюю живость. Но глаза… я узнала их сразу.

Она долго, прищурившись, вглядывалась в моё лицо, обрамлённое капюшоном дорожного плаща. Затем тётя потрясённо охнула и прижала ладонь ко рту. Немного придя в себя, она всплеснула руками и начала говорить.

«Аннели? Это ты? Вернулась… А мы уж и похоронили тебя давно, вместе с отцом твоим. Один моряк, что уходил с вами на корабле, вернулся года три назад. Он и рассказал, что батюшку твоего убили, а остальных в плен взяли. Думали – не выжила ты…»

Её голос был громким, пронзительным. Она размахивала руками, от неё пахло дымом, кислым молоком и потом. Сигурд прижался ко мне сильнее. Он нахмурился, ему явно не нравилась эта чужая, шумная женщина.

Она спохватилась, засуетилась, распахнула дверь шире.

«Да ты проходи, проходи в дом, что же мы на пороге…»

Мы вошли внутрь, и с первым же шагом меня охватило странное чувство. Я знала этот дом наизусть – каждый угол, каждую трещину в полу. Но теперь он был не таким. Воздух тяжёлый, спёртый, стены закопчённые, мебель расставлена иначе. Всё казалось запущенным, изношенным, будто дом устал и больше не ждал возвращений. Это было чужое, убогое жилище.

«А где мама? – спросила я, всё ещё цепляясь за последнюю надежду, что это лишь дурной сон».

Магда снова охнула и покачала головой, но ничего не сказала. Внезапная, необъяснимая тревога сдавила горло. Я сняла капюшон, сделала шаг вперёд и крикнула так громко, как только могла:

«Мама! Мама, иди сюда! Это я, твоя дочь! Я вернулась!»

Слова повисли в воздухе, не найдя отклика. Никто не вышел мне навстречу. Вместо этого из дальней комнаты показался мужчина. Он был в засаленной рубахе, со всклокоченными рыжими волосами и с тяжёлым, неприятным взглядом маленьких глаз. Он молча уставился на нас и вопросительно кивнул Магде, словно спрашивая, что происходит.

Затем послышался топот, и в комнату вбежали девочки. Две из них были похожи как капли воды, им было около четырёх лет. За ними следовала ещё одна – поменьше. Одна из близняшек держала на руках младенца мужского пола. Его голые ножки торчали из пелёнки, он захныкал, а затем разразился тонким, отчаянным, голодным криком.

Я стояла, не в силах пошевелиться, будто на меня обрушился чужой, непрошеный мир. Я повернулась к Магде, и теперь мой голос был уже не криком, а шёпотом, полным ужаса:

«Где моя мама? – повторила я, уже зная, что ответ причинит боль».

Она шагнула к дочери, выхватила у неё мальчика и прижала к себе.

«Идите пока, идите! – махнула она на детей. – Потом позову! Ханс, уведи их».

Мужчина зевнул, почесал живот и стал подталкивать девочек к выходу. Они ушли, бросая на меня быстрые, любопытные взгляды. Младенец на руках у Магды продолжал кричать.

«Садись, Аннели, – глухо сказала тётя, опускаясь на табурет у очага. – Сейчас я всё расскажу».

Ловко, одной рукой, она оголила полную грудь и прижала к ней ребёнка. Тот сразу жадно припал к соску, захлёбываясь и сглатывая. Я опустилась на грязный стул, посадив Сигурда к себе на колени. Он притих, прислонившись ко мне, наблюдая за происходящим большими, испуганными глазами.

Магда, не глядя на меня, укачивая дитя, начала свой рассказ ровным, усталым голосом:

«Мать твоя, как узнала, что вы с отцом не вернулись… Так прямо с ума и сошла. Почернела вся, смотреть на неё было больно. Каждый день, в любую погоду, ходила на берег и всё ждала. Стояла, как каменная, пока темнота не прогоняла. А в один вечер… сердце не выдержало. Упала прямо на берегу и умерла. Упокой душу её, Благословенный».

Она перекрестилась. У меня потемнело в глазах. Я чувствовала, как слёзы накатывают горячей волной, но пыталась держаться.

«А я вот замуж вышла, – продолжала Магда, обводя взглядом жилище. – Дом ваш мне по закону достался, ты уж прости. Живём мы здесь уже пять лет. Муж мой, Ханс, рыбак. Хоть и ходит в море, и улов бывает справный, но… сама понимаешь. – Она снова махнула рукой, вмещая в этот жест и грязь, и кричащих детей, и собственную усталость. – Живём небогато. Своей лодки нет, нанимается к людям. А семья-то растёт…»

Я сидела, оглушённая. Слёзы всё же вырвались наружу и покатились по щекам.

«Как же так… – прошептала я. – Все эти годы я стремилась домой… мечтала… а дома-то и нет. Мамы нет».

Сигурд, чувствуя волнение, заёрзал у меня на коленях. Его лицо стало кривиться, губы задрожали. Я заставила себя улыбнуться, быстро вытерла лицо рукавом и крепко обняла мальчика.

«Всё хорошо, милый, всё хорошо, – прошептала я ему на ухо, целуя в макушку».

Магда, наблюдая эту сцену, бросила оценивающий взгляд на моего смуглого, черноглазого сына.

«А это кто? Твой, что ли?»

Я кивнула, не в силах вымолвить слово.

«Отец-то у него есть? С кем прижила-то? Или… – она понизила голос, хотя кроме нас и младенца в комнате никого не было, – незаконнорождённый?»

Горечь и обида подступили к горлу.

«Отец у него есть, – сказала я твёрдо, глядя ей в глаза. – Но он далеко отсюда. – Я не стала ничего объяснять. Это было моё, самое сокровенное. – Нам нужно где-то жить, Магда. Это ведь и мой дом тоже».

То, что я сказала, ей не понравилось. Лицо, только что выражавшее подобие участия, стало каменным.

«И что же? Нам-то что прикажешь – выметаться? – зазвенел её голос. – Это теперь мой дом! Семья у меня, дети, хозяйство! Мы никуда не уйдём!»

Слёзы снова потекли по моим щекам, на этот раз от отчаяния и беспомощности.

«Конечно, ты имеешь полное право жить здесь. Но не выгоняй нас на улицу, – взмолилась я. – Мне больше некуда идти».

Родственница вздохнула, и в её вздохе звучало скорее раздражение, чем сочувствие. Она посмотрела на Сигурда, на моё усталое лицо и на платье, простое, но всё же хорошее, которое выделялось среди этой бедности.

«Да чего уж там… – пробормотала она, будто делая мне одолжение. – Оставайтесь пока. Но сама понимаешь, нам и самим тесно, как сельдям в бочке. А жить-то, на что ты собираешься? Работу здесь не найти. Есть только мужская, да и та подённая».

Прикрыв глаза, я вымученно улыбнулась. Драгоценности, что были со мной, я благоразумно спрятала в потайной карман, который сшила себе на корабле.

«У меня есть… кое-какие сбережения. Нужно немного освоиться, поискать работу. И возможно найти место, где жить. Долго стеснять я вас не собираюсь».

Я засунула руку в складки платья, выудила оттуда три серебряные монеты – часть тех денег, что дал мне в дорогу Арне, и положила их на стол. Её глаза загорелись. Тётка быстро встала, неловко придерживая ребёнка, и сгребла монеты в кулак.

«Пойдём, – сказала она вставая. – Я освобожу одну комнатку, девочки потеснятся. А потом… поможешь мне с обедом. Ещё два рта добавилось, – Магда бросила на меня укоризненный взгляд, – я и так от печи не отхожу».

Она повела меня по тёмному коридору. Я шла за ней, держа за руку ребёнка, чувствуя, как моё прошлое, мои мечты о возвращении, разбиваются вдребезги о суровую действительность. У меня не было дома. Не было матери. Была только я, мой сын, и холодный страх перед безысходным будущим.