Глава 68

Петерсен замер, словно наткнулся на стену. Он медленно повернул голову и, наконец, заметил графа. На его лице отразилась гамма эмоций: ярость на миг сменилась шоком, затем страхом, но тут же переросла в ещё большую злобу от того, что его унижение стало достоянием гласности. Он медленно, с неохотой разжал пальцы.

Пастор Бьорн пошатнулся, отступил и нервным движением оправил смятую рясу. Он был бледен как полотно. В его глазах читались не испуг, а глубокая боль, смешанная с отчаянием. Слова бургомистра попали в цель, но совсем не так, как думал чиновник.

– Ваши семейные дела – это личное, – произнёс Арвид непререкаемым тоном, вставая между пастором и чиновником. – Но нападение на священнослужителя – это преступление. Вы в состоянии говорить разумно, Петерсен? Или мне вызвать полицейских, чтобы они остудили ваш пыл в камере?

Нильс тяжело дышал, сжимая кулаки. Он смотрел на Бьорна с неприкрытой ненавистью, игнорируя графа.

– Моя жена пропала, – процедил он сквозь зубы. – И он… он знает, где она.

– Это ложь. Я ничего не знаю о её исчезновении, – тихо ответил пастор. Голос его дрожал. – Если она в беде… Благословенный, помоги ей.

Его потрясение выглядело абсолютно искренним. Я видела, как эта новость ударила по нему. Для Бьорна это стало откровением – страшным и горьким. Он осознал, что Сигрид была в настолько отчаянном положении, что решилась на побег в неизвестность, но при этом даже не доверилась ему, не попросила помощи. Это было больнее любых обвинений.

Я не могла больше молчать. Ситуация накалялась, и Петерсен, загнанный в угол зверь, мог выкинуть что угодно. Я поднялась с кресла, расправила складки платья и посмотрела прямо в налитые кровью глаза бургомистра.

– Может быть, фру Сигрид просто нуждалась в покое? – произнесла я тихо, но каждое моё слово отчётливо прозвучало в тишине кабинета. – От слишком… пристального внимания?

Взгляд мужчины метнулся ко мне. В нём была такая концентрация злобы и немой угрозы, что мне захотелось отшатнуться, но я заставила себя стоять прямо. Он сделал шаг в мою сторону, хищно прищурившись.

– И вы здесь… – прошипел он, и его губы скривились в зловещей усмешке. – Теперь я полностью уверен, что это вы, графиня, приложили руку к её побегу. Вы сговорились! О чём вы шептались с ней в трактире? Вас видели! Ваше неповиновение заразительно. И вместо того чтобы показывать жёнам пример благочестия и послушания, вы вносите смуту и разлад в семьи! Я этого так не оставлю!

Арвид мгновенно сделал шаг, почти полностью заслонив меня собой. Его спина была напряжена, лицо горело гневом.

– Вы забываетесь, Нильс! – прогремел его голос. – Немедленно извинитесь перед моей женой!

Бургомистр прерывисто дышал, его взгляд скользил по моему лицу. На скулах играли желваки, выдавая внутреннее напряжение. Он прекрасно понимал, что оскорбление графини в присутствии её мужа и свидетелей может стать последней каплей, тем проступком, за которым последует немедленная и суровая расправа. Он выдохнул, и его голос прозвучал хрипло, сдавленно:

– Прошу… меня извинить, графиня. Это… от нервов и отчаяния.

Арвид холодно кивнул, не отводя от него взгляда.

– Этого разговора достаточно. Вы отправитесь сейчас в ратушу. Я прибуду туда через час. И мы спокойно, как воспитанные люди, обсудим не вашу семейную драму, а финансовые отчёты. Которые, как мне доложили, требуют срочного и самого пристального внимания. Мои люди, – он кивнул в сторону дверного проёма, где уже стояли двое матросов, а за их спинами – капитан Магнус, – проводят вас. Это приказ.

Помощники бургомистра обменялись растерянными взглядами. Внезапно в коридоре раздались шаги, и к кабинету приблизился сержант Эрик Ларсен в сопровождении нескольких полицейских.

Нильс Петерсен стоял, и по нему было видно, как он кипит от бессильной ярости. Он был в капкане, загнан, унижен. Мужчина бросил последний, ядовитый, полный обещания мести взгляд сначала на пастора, потом, поверх плеча Арвида, на меня. Затем резко, не глядя ни на кого, развернулся и, грубо расталкивая своих же ошеломлённых подручных, молча вышел из кабинета. За ним, как тени, двинулись матросы Арвида и полицейские сержанта Ларсена.

Дверь закрылась. В кабинете воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием пастора Бьёрна. Воздух был густ от только что отгремевшей бури, от открытой ненависти и едва сдерживаемой ярости. И я поняла, что худшее, возможно, ещё впереди. Петерсен отступил, но не сдался. А загнанный зверь – самый опасный.

В кабинете после его ухода повисла тишина. Её нарушали лишь приглушённые звуки с улицы и прерывистое, нервное дыхание пастора Бьорна. Он медленно опустился на свой стул. Его руки лежали на коленях и дрожали мелкой, неконтролируемой дрожью. Он смотрел в пространство перед собой, но видел, должно быть, не книги на полках, а совсем другие картины. Теперь он осознавал весь ужас положения любимой женщины. И, вероятно, корил себя за то, что не распознал его раньше.

Арвид первым нарушил молчание. Его голос прозвучал без прежней официальной сухости.

– Преподобный, вам нужна защита. Этот человек… он опасен и сейчас, загнанный в угол, непредсказуем. Я приставлю к вашему дому и к церкви двух своих людей. Для вашей же безопасности.

Пастор медленно повернул голову и посмотрел на него. В его глазах, помимо боли, появилась странная, новая решимость. Он отрицательно покачал головой.

– Нет. Благодарю вас, граф, но не нужно. Я… я должен справиться с этой ситуацией сам. Тем более теперь, когда знаю, что произошло. Мой долг… – Он недоговорил, но смысл был ясен. Его долг был теперь не только перед Благословенным, но и перед ней. Перед той, кого он не сумел когда-то защитить.

Затем его взгляд, полный немой муки и вопроса, переключился на меня. В нём читалось: «Вы знаете. Вы должны знать. Где она?» Он догадывался. И в его глазах была не просто просьба, а мольба – сказать хоть что-то, дать хоть крупицу надежды.

Я встретила его взгляд и едва заметно покачала головой. «Не здесь. Не сейчас». Слишком много ушей могло быть за дверью, слишком много любопытных глаз. Мы не могли рисковать, особенно сейчас, когда Петерсен был так близок к истине.

Арвид заметил этот быстрый, безмолвный обмен. Я увидела, как его взгляд скользнул с лица пастора на моё и обратно. В его глазах мелькнуло понимание, но он ничего не сказал. Не стал требовать объяснений. Он лишь слегка кивнул, как бы принимая правила этой новой, опасной игры, в которую мы все оказались втянуты.

– Как скажете, преподобный, – произнёс он наконец. – Но моё предложение остаётся в силе. Если что-то изменится…

– Я немедленно сообщу вам, – закончил за него пастор, с трудом поднимаясь. – А теперь, если позволите… мы должны обрадовать одну маленькую девочку. Пойдёмте.