Глава 61

Бургомистр Нильс Петерсен планировал провести в столице ещё два дня. Ему предстояли встречи в канцелярии, подписание договоров о поставке леса, визит к статс-секретарю и ужин в купеческой гильдии. Эти дела требовали его внимания, но также оставляли достаточно времени для привычных столичных развлечений.

Его размышления прервал громкий стук в дверь номера престижной гостиницы. На пороге стоял запыхавшийся слуга из его дома – старый, преданный Хакон. Его лицо было смертельно бледным, а в глазах читался страх.

– Господин бургомистр… простите… – мужчина едва мог выговорить слова, ловя ртом воздух.

– Что случилось? Говори! – Петерсен, облачённый в дорогой халат, нахмурился, предчувствуя недоброе.

– Госпожа… фру Сигрид… Она пропала.

Слова повисли в воздухе, тяжёлые и нелепые.

– Что значит «пропала»? – его голос стал тихим и опасным.

– Утром она не вышла к завтраку. Её камеристка, заволновалась, пошла в покои… Комната пуста, господин. Кровать не разобрана. Как будто она… не ложилась.

В голове Петерсена застучал яростный молоток. Он заставил себя дышать ровнее.

– Искали? Весь дом? Сад?

– Весь дом перевернули вверх дном, господин. Конюшни, сараи… Нигде. Как сквозь землю провалилась. Её старая служанка Фрида… она говорит, что вчера вечером всё было как обычно. Они проводили вас на причал, вернулись. Фру Сигрид сказалась нездоровой, жаловалась на головную боль и попросила не беспокоить. Больше её никто не видел.

Бургомистр впился в слугу взглядом, пытаясь обнаружить ложь, но видел лишь животный страх.

– С ней пропали какие-нибудь вещи? Драгоценности? Деньги? – выдохнул он.

– Мы… мы не обыскивали комнату, господин. Сперва бросились искать саму госпожу. Съездили на рынок, обошли лавки, в которых она бывает, осторожно расспрашивали… Никто ничего не видел. Потом спросили у извозчиков на постоялых дворах. Те тоже пожимали плечами…

Слуга замялся.

– Говори!

– Один возница сказал, что последний раз видел фру Сигрид вчера, когда она провожала вас на причале. А потом… потом она стояла и разговаривала с графиней Корсмо. Возле трактира.

Петерсен замер. Ледяная волна прокатилась по его спине. Графиня Корсмо. Эта выскочка, жена графа, которая вела себя так вольно, так непривычно для аристократки. Она лазила по крышам, опекала сирот и постоянно околачивалась в церковном приходе. Она только притворялась доброй, эта благодетельница нищих. Под маской милосердия наверняка скрывается расчётливый ум. Она могла вложить в голову Сигрид любые, самые опасные мысли.

– Приход… – невольно вырвалось у него. Мысль, острая и ядовитая, царапнула изнутри. Церковь. Пастор.

Внезапно все кусочки мозаики, разбросанные годами ревности и подозрений, сложились в единую, ужасающую картину. Сигрид могла сбежать не просто так. Она могла бежать к нему. К Бьорну. К этому пастору, который когда-то был её женихом.

Воспоминание, горькое и жгучее, нахлынуло. Ему, Нильсу Петерсену, тогда ещё только начинающему карьеру чиновника, пришлось немало постараться, чтобы перебить сватовство и уговорить родителей Сигрид – богатых, но незнатных торговцев – отдать дочь за него, перспективного человека с влиятельными покровителями. Ему даже было на руку получить назначение в далёкий Рёнсвальген – уехать подальше, начать новую жизнь, где имя Бьорна будет забыто. И каково же было его изумление и ярость, когда через несколько лет он узнал, что консистория назначила нового пастора в их приход. И этим пастором оказался он. Бьорн. Как будто судьба специально издевалась над ним.

Он вспомнил тот день их первой встречи в Рёнсвальгене. Сигрид, встретив бывшего жениха у церковной ограды, вспыхнула, как девочка. Её глаза, давно потухшие в браке с ним, вдруг распахнулись и наполнились таким светом, такой неподдельной радостью и болью одновременно, что у него сжались кулаки. В тот миг он ясно увидел: она всё ещё любила этого человека. Эта мысль разъедала его изнутри все последующие годы. Он так и не смог покорить эту женщину, завоевать её сердце. Она отдавалась его страсти с закрытыми глазами, её тело напрягалось при прикосновениях, и это выводило из себя неимоверно. Ему хотелось сломать эту холодную стену, а заодно стереть с лица земли этого пастора с его кроткими речами и понимающими глазами. Но он сдерживался. Открытый конфликт со служителем церкви, даже в такой глуши, был чреват. Но в ту памятную ночь, после встречи у церкви, он всё же дал волю рукам. Тогда он впервые «объяснил» Сигрид, что негоже добропорядочной замужней женщине глазеть на чужих мужчин, особенно на служителей. Он видел, как ей противны были его ласки после этого, и ярость только росла.

Теперь, стоя в номере дорогой гостиницы и слушая сбивчивые объяснения слуги, он был практически уверен. Его жена сбежала. И ключевую роль в этом сыграл не кто иной, как пастор Бьорн. А эта Линда Корсмо… она была как раз тем связующим звеном, той «благодетельницей», которая могла обеспечить помощь, убежище, и организовать побег. Она постоянно вертелась в приходе! Графиня и пастор, должно быть, снюхались.

– Собирай вещи, – резко бросил он слуге. – Мы возвращаемся в Рёнсвальген. Немедленно.

Ему нужно было найти Сигрид. Вернуть эту бесстыдницу домой, туда, где её место. И затем – наказать. Наказать всех, кто посмел встать у него на пути. Пастора, который забыл о своём сане. И особенно – графиню Корсмо, которая осмелилась влезть в его семейные дела и разрушить покой. Он заставит всех их пожалеть о содеянном. Пастора можно будет обвинить в растлении замужней женщины или в похищении – для этого хватит его слова и давления на нужных людей. А графиню… С ней нужно действовать тоньше. Но и её можно поставить на место, распространив слухи о недостойном поведении, или через мужа, графа, который, судя по всему, и сам был ею недоволен.

Петерсен не стал откладывать ни минуты. Он приказал запрягать лошадей и к вечеру уже ступил на причал Рёнсвальгена. Ветер был сырой и холодный, серые тучи давили на плечи. Бургомистр быстро сошёл с судна, за ним последовали двое помощников. Сначала он собирался немедленно ехать домой, но вдруг вспомнил слова перепуганного слуги. «… стояла возле трактира с Линдой Корсмо». Значит… начнём здесь.

Он резко остановился, заставив сопровождающих чуть ли не натолкнуться на него.

– Зайдём сюда, – бросил он, кивнув на крепкое здание трактира. Окна светились тусклым, закопчённым огнём.

Внутри пахло элем и жареным салом. Несколько местных рыбаков, забившихся в угол, при виде бургомистра поспешно умолкли и уставились в свои кружки. Петерсен, не снимая плаща, подошёл к стойке, где хозяин, толстый, лысоватый Борг, вытирал глиняные кружки.

– Борг, – его голос был тих, но от этого не менее властен. – В день моего отъезда. Моя жена. Она была здесь?

Хозяин заёрзал, взгляд мужчины метнулся к выходу.

– Фру Петерсен? Ну, как сказать… – он замялся.

– Я не люблю повторять, – Нильс положил на стойку две монеты, серебряную и рядом медную. Награда за правду или намёк на будущие неприятности – Борг понял и то, и другое.

– Была ваша жена. Сидела вот за тем столиком. С графиней Корсмо, её компаньонкой и… ну, со старой Хельгой, что у графа домом заправляет.

– О чём говорили?

– Не слышал, честное слово! Шумно здесь, да и не лез я в дамские разговоры. Сидели недолго. Ваша супруга что-то сказала, встала и ушла. А графиня с другими ещё посидели, потом тоже ушли. Вот и всё.

Петерсен молча забрал монеты со стойки и развернулся. Этой информации было достаточно. Линда Корсмо определённо была причастна.

Дом встретил его гробовой тишиной. Вся прислуга, от горничной до повара, стояла, выстроившись в холле. Лица были бледны, глаза опущены. Фрида, старая служанка его жены, тряслась так, что слышался стук челюстей.

– Ну? – одно это слово, брошенное хозяином, прозвучало как удар. – Где моя жена?

Все молчали. Он подошёл к Фриде вплотную.

– Ты была последней, кто её видел. Куда она делась, говори, старая ведьма!?

– Не… не знаю, господин… Клянусь… – женщина чуть не плакала. – Велела не беспокоить… Утром… её не было…

Мужчина с силой оттолкнул служанку и тяжёлыми шагами прошёл наверх, в их общую спальню. Он резко дёрнул верхний ящик массивного комода. Бумаги, перевязанные лентой – документы на её небольшое приданое, семейные письма – исчезли. С силой выдвинув следующий ящик, он не обнаружил там шкатулки с её драгоценностями – фамильными серёжками и брошью матери. Исчез и кошелёк с деньгами на хозяйственные мелочи, который он ей изредка выдавал.

– Эльза! – крикнул он, и в дверь робко заглянула молодая горничная. – Осмотри гардероб. Быстро. Чего не хватает?

Девушка начала лихорадочно перебирать платья в большом шкафу. Её отчёт был краток: пропали самое тёплое шерстяное платье тёмного цвета, практичная дорожная юбка, кофта, ботинки и самый простой, без отделки, плащ. Бальные и нарядные платья все на месте.

«Значит, не на бал собралась, – пронеслось в голове у Петерсена. – Уехала налегке. И недалеко. Прячется где-то здесь, в поселении».

Он вернулся в прихожую, где слуги всё ещё стояли, не смея пошевелиться.

– Ночью, – обратился он ко всем, – кто-нибудь слышал шум? Карету? Голоса?

Молчание и отрицательные качания голов были ему ответом. Никто ничего не видел, не слышал. Словно его жена растворилась в ночном тумане.

Но бургомистр не верил в чудеса. Он взял со стола тяжёлую лампу с керосиновой горелкой и, не говоря ни слова, прошёл через весь дом на задний двор. Задворки выходили в узкий, неосвещённый переулок, ведущий к хозяйственным постройкам и к окраине поселения. Он открыл калитку в глухом заборе, через которую выносили мусор и принимали доставки. Лампа бросила жёлтый, прыгающий круг света на утоптанную землю. Он присел на корточки, вглядываясь.

И тут луч света выхватил из темноты и грязи пятно другого цвета – что-то серое, чуть вдавленное в землю. Он протянул руку и поднял предмет. Это была дамская перчатка из тонкой лайки. Одна. Мокрая, грязная по краям, но ещё не до конца пропитавшаяся влагой. Та самая, что Сигрид всегда носила в прохладную погоду.

Он сжал мокрую кожу в кулаке. Все сомнения исчезли. Она не просто ушла. Она сбежала. Прокралась через эту калитку под покровом ночи, в темноте, возможно, выронив перчатку в спешке или от нервной дрожи.

Теперь он знал, где искать в первую очередь. Не в лавках, не у чужих людей. Там, где она могла надеяться найти защиту, утешение и… любовь. Место, которое он ненавидел все эти годы.

Он медленно поднялся, сунул перчатку в карман своего плаща и обернулся к помощникам, которые молча наблюдали за ним из темноты двора.

– Завтра, – проговорил он, и его голос в ночной тишине казался металлическим, – мы отправимся в церковь. Навестим нашего доброго пастора. Мне кажется, у него для нас найдётся… интересная проповедь.