Глава 60

Запись двадцать девятая.

К концу второй недели после случившегося мы, наконец, увидели берег. Сначала над горизонтом поднялась бледная полоска земли, затем развернулся низкий купол неба над свинцовой водой, и вскоре показались мачты чужих кораблей, стоявших в узком проливе, как лес из тёмных стволов. Амстерштад встретил нас шумом и беспорядочной жизнью, которую невозможно было сразу понять после долгих дней тишины и качки. Всё двигалось и звенело, словно огромный механизм, где каждый человек был шестерёнкой, каждый крик имел назначение, а каждый шаг был связан с чужим шагом невидимой нитью.

Я стояла на палубе, держала Сигурда за плечо и чувствовала, как сердце бьётся быстрее обычного. Перед нами раскрывался порт, какого я прежде не видела. Тут повсюду лежали груды канатов, свившихся в тяжёлые клубки, стояли девушки с корзинами на бёдрах, мальчишки бегали между бочками с сельдью, а краснолицые грузчики перекрикивали друг друга на резком, быстром наречии. Деревянные причалы, почерневшие от соли и времени, тянулись к берегу, где громоздились склады, узкие дома с высокими фронтонами и вывески торговых контор. Пахло дёгтем, мокрым деревом, пряностями, потом и смолёными парусами. Всё вокруг казалось огромным, шумным, бесконечным, будто я оказалась внутри живой реки, где не было места одиночным мыслям.

Мы попрощались с капитаном Роулингсом. Эдмунд стоял прямо, словно пытаясь скрыть внутри себя всё то, что не хотел выпускать наружу. Он твёрдо пожал руку своему первому помощнику – вернее, теперь уже капитану норвежского королевского корабля, потому что именно так встретила Арне Корсмо многочисленная команда, выстроившись на берегу: шумно, с особыми словами и уважением.

С английского судна вместе с нами сошёл юнга. Оказалось, он был родом из большого поселения возле Фредриксстадена. Ещё ранее он рассказывал мне, как с детства мечтал стать мореходом и как ему невероятно повезло попасть на службу к самому капитану Корсмо. Эти разговоры случались часто, вечерами, когда я выходила из каюты вдохнуть свежего воздуха, а он сидел рядом, присматривал за Сигурдом и не сводил взгляда с моря.

Капитан Роулингс, поправив треуголку, подошёл ко мне. Его обычно жёсткое лицо смягчилось.

– Удачи вам, миледи, – сказал он хрипловатым голосом. И мне даже показалось, что его глаза на мгновение увлажнились. Он махнул рукой в сторону Арне, развернулся и зашагал прочь к своему судну, растворяясь в толпе портовых грузчиков.

Мы втроём – я, Арне и Сигурд, который уцепился за мою юбку, – смотрели ему вслед. Вдруг капитан остановился, резко развернулся и быстрыми, решительными шагами пошёл обратно. Моё сердце замерло. Он подошёл вплотную, что-то достал из внутреннего кармана своего камзола, и… присел на корточки перед Сигурдом. В ладонь моего сына он вложил тяжёлый, старинный морской компас в латунном корпусе, покрытом тонкой патиной времени. Стрелка, покоясь под толстым стеклом, указывала на север. Затем он поднял взгляд на меня. Его глаза были необычайно серьёзны.

– Берегите эту реликвию, – сказал он тихо, но так, что каждое слово врезалось в память. – Мне его когда-то подарили с условием: передать чистой душе. До сих пор такой я не встречал. Теперь я знаю, что поступаю правильно. Вашего сына ждёт великое будущее.

Сказав это, он резко встал и ушёл, не оглядываясь, и вскоре туман портовой утренней дымки скрыл его коренастую фигуру. Арне, стоявший рядом, после долгой паузы произнёс:

– Это очень дорогой подарок. Он не исчисляется деньгами. Храните его.

Закупив всё необходимое в этом сумасшедшем городе, включая тёплую, практичную одежду для меня и ребёнка, мы пересели на норвежский корабль и отправились в последний переход – домой.

Плавание заняло около двух недель, и с каждым днём я всё острее чувствовала приближение родных земель. Воздух становился холоднее, острее. Команда, суровые норвежские моряки, относилась ко мне с почтительным радушием. Когда я с сыном выходила на палубу, они приветливо улыбались. Кто-то незаметно вкладывал в ладошку мальчика кусочек засахаренной клюквы или сушёной рыбы, кто-то мастерил из обрезков дерева маленькие лодочки или фигурки троллей и подмигивая протягивал их ему. Вечерами я ужинала в капитанской каюте в компании Арне. Кок, старый ворчун по имени Ларс, старался нам угодить, готовя простую, но сытную норвежскую еду: наваристую уху из только что пойманной трески с картофелем и сушёным укропом; тушёную баранину с брусничным соусом; плотные, сладковатые лепёшки, которые Сигурду очень нравились, и он просил их мазать маслом; и на десерт – рисовый крем с корицей, редкое лакомство. За столом мы много разговаривали.

Арне расспрашивал, что ждёт меня дома, как я представляю себе встречу. Я говорила неуверенно, боясь надеяться. А он, в свою очередь, рассказывал о себе. О детстве среди фьордов, о юности, проведённой в море. И однажды, в тихий вечер под скрип такелажа, он поведал мне, как потерял жену и двоих маленьких сыновей. Это случилось во время одного из восстаний, когда он был в долгом плавании. Их дом сгорел дотла, и он вернулся на пепелище. Именно тогда я поняла, с кем свела меня судьба. Должность первого помощника на английском корабле была лишь временной ширмой, удобной для дипломатической миссии.

Из наших бесед, всё более доверительных, я постепенно сложила картину. Арне Корсмо был потомком древних ярлов, человеком с огромным влиянием и целым рядом важных, часто тайных должностей. Он был военным командиром, колониальным администратором в далёких землях, представителем интересов норвежско-датской короны и крупных торговых компаний. Он вёл переговоры с английским королём и голландскими купцами, его слово значило очень много. Когда это осознание накрыло меня, мне стало и неловко, и смешно. Я вспомнила, как в самом начале, отчаявшись, пыталась отдать ему драгоценности, в которых бежала из Сада Тысячи Роз. Как он тогда лишь улыбнулся той своей редкой, смягчающей лицо улыбкой, и отказался. Этот человек обладал богатствами и титулами, о которых я и помыслить не могла.

И когда я смотрела на него при свете капитанской лампы, я видела, как он красив. Именно той суровой, северной красотой древних викингов: высокий лоб, прямой нос, твёрдый подбородок, пронизывающий взгляд светлых глаз. Но когда он поворачивался левым профилем, я невольно вздрагивала. Ужасный, белёсый, неровный шрам тянулся от виска через скулу почти до угла рта, уродливо стягивая кожу. Это была отметина от сабельного удара, полученного в одной из стычек. И каждый раз, заметив мой непроизвольный взгляд, Арне мрачнел, замолкал и спешил закончить ужин под каким-нибудь предлогом. А однажды, после того как я в очередной раз задержала взгляд на этом шраме, он не появлялся в каюте три дня, и ужин мне приносил юнга. Сколько раз я ругала себя за эту невольную жестокость! И внезапно, в одно из таких раскаяний, я с ясностью поняла: мне всё равно на его шрамы. Я перестала их видеть. Теперь я видела лишь его – умного, сильного, одинокого человека с израненной душой, который проявил к нам, чужим людям, такую неоценимую щедрость и заботу.

Наконец, мы сошли на берег в знакомом, таком родном и одновременно пугающе чуждом порту. Воздух пах сосной, рыбой и домом. Арне поинтересовался, куда именно меня нужно доставить, и дал указания своему помощнику, молодому офицеру с серьёзным лицом. Когда я, уже одетая в простое, но добротное шерстяное платье, сидела в наёмной карете, прижимая к груди сонного Сигурда, моё сердце разрывалось на части. Капитан Арне Корсмо стоял рядом с экипажем, его лицо было холодно и непроницаемо. Он лишь коротко кивнул мне. Затем открыл дверцу, наклонился, взял Сигурда на руки и что-то прошептал ему на ухо. Сон мгновенно слетел с лица сына, он расплылся в самой счастливой улыбке и радостно закивал. Арне бережно передал мне его, и на мгновение пристально посмотрел в глаза. В том взгляде было столько невысказанного, что у меня перехватило дыхание. Он стукнул по панели, словно подавая знак вознице, и резко захлопнул дверцу.

Раздался свист кнута, покрик кучера, и карета тронулась. Мне невыносимо хотелось выскочить, побежать за ним, крикнуть, чтобы он взял меня с собой, что я готова стать последней служанкой в его доме, лишь бы не оставаться одной с этим страхом. Но вместо этого я сидела прямо как статуя, судорожно прижимая к себе сына и зажатый в руке старинный компас. Я направлялась в неизвестность. К отчему дому. И не знала, как меня там встретят с трёхлетним, смуглым ребёнком на руках. Ведь с того дня, как я, юная и наивная, поднялась на борт отцовского корабля, прошло целых пять лет. Пять лет, изменивших всё.