Глава 49

Внизу хлопнула дверь, и я очнулась от своих раздумий, словно вынырнув из глубины двухсотлетней давности. Я смотрела на страницы, но мысли мои были там, в душной каюте английского корабля, где Аннели, в отчаянии стягивала на груди разорванную одежду и прижимала к себе своего смуглого сына. Эхо её страха и унижения всё ещё витало в воздухе моей комнаты.

Я взглянула на часы – время неумолимо подходило к ужину. Нужно было спускаться и возвращаться в реальность, которая сама по себе становилась всё более сложной.

В столовой уже все собрались. В отсутствие хозяина дома, мы, по молчаливому согласию, снова стали «дружной компанией». Однако помещение было наполнено не привычным шумным оживлением, а сдержанным спокойствием. Улаф, как старший, попросил внимания и начал молитву. Его голос, обычно такой простой и грубоватый, сейчас звучал глубоко и проникновенно:

– Благословенный, мы благодарим Тебя за хлеб насущный и кров над головой. Благодарим за руки, что могут трудиться, и за сердца, что не очерствели. Просим Тебя, направь стопы странствующих и храни их в пути. Укрой слабых и даруй им пристанище. И ниспошли нам мудрости и смелости поступать по совести, дабы дела наши завершились благополучно и ко благу всех страждущих. Аминь.

В его словах я отчётливо уловила ту самую, понятную лишь нам четверым, просьбу – о Сигрид, о нашем опасном предприятии, о тех, кого мы надеялись спасти. «Укрой слабых и даруй им пристанище». Мы с Хельгой обменялись взглядами, в которых отразилась решимость.

За столом на этот раз было тихо. Мы с братьями перебрасывались негромкими фразами о завтрашних планах в приюте, но моё внимание привлекла Катрина. Девочка сидела, вяло ковыряя ложкой в тарелке с рагу. Её обычно бледные щёчки пылали неестественным румянцем, а сам взгляд был потухшим и грустным.

– Ты не голодна, милая? – мягко спросила я.

Она подняла на меня свои огромные глаза, и я увидела в них лихорадочный, нездоровый блеск.

– У меня болит головка, – тихо и жалобно прошептала она.

Хельга ахнула, а я тут же привстала и приложила ладонь ко лбу ребёнка. Кожа была сухой и горячей, как раскалённая печка. «Вот этого ещё не хватало», – с отчаянием подумала я. Не успели мы впервые забрать её на выходные, как она умудрилась заболеть.

Все за столом встревоженно замолчали. Ханна, выйдя из кухни, подошла, по-хозяйски потрогала лоб Катрины и с уверенностью старой няньки изрекла:

– У дитяти жар. Настоящий.

Я лихорадочно соображала. Конечно, везти девочку в таком состоянии обратно в приют было бы преступлением. Может, её продуло сегодня на причале? Или так сказывается стресс от ожидания возвращения в казённые стены?

– Сейчас заварю травок от жара, – захлопотала взволнованная Ханна. – А ребёнка – немедля в постель. Ей покой нужен.

Ингер и Аста тут же вскочили, готовые броситься на помощь, но я остановила их жестом.

– Ужинайте спокойно. Я сама отведу Катрину, у меня всё равно аппетита нет.

Я взяла маленькую горячую ладошку, и мы пошли к её комнате. Смущённая Катрина повернулась и слабо помахала всем за столом прощаясь.

Войдя в комнату, она молча дождалась, пока я зажгу лампу, потом прошла и присела на край кровати. Она взяла своего нового плюшевого медвежонка, крепко прижала его к груди и уставилась в одну точку перед собой. Её печальная, разгорячённая мордашка вызывала жалость. Я устроилась рядом и обняла её.

– Расскажи, как ты себя чувствуешь, малышка? Горлышко не болит? В носу не щекочет?

Катрина покачала головой.

– Нет… ничего не болит. Только… как будто все силы ушли.

Я помогла ей раздеться и уложила в постель, устроив медвежонка рядышком.

– Хочешь, я почитаю тебе, пока Ханна не принесла отвар? Чтобы не было так грустно?

Но Катрина снова покачала головой и подняла на меня взгляд. Её губы задрожали. Она посмотрела с таким отчаянием, что у меня сжалось сердце.

– Фру Линда… – голос девочки сорвался на шёпот. – Вы завтра… отдадите меня назад?

Она шумно вдохнула, изо всех сил сдерживая подступающие слёзы. Я прекрасно понимала её детский страх. Видела такое и раньше. У сирот, и просто у тех детей, которым не хватало стабильности. Их мир был хрупок, и любое движение взрослых могло разрушить его. Ведь я, в конце концов, была педагогом, и детская душа всегда была для меня открытой книгой.

Я взяла её личико в ладони, заставив смотреть мне в глаза, и сказала честно, без утайки:

– Послушай меня, Катрина. Если бы я могла забрать тебя к себе навсегда прямо сейчас, я бы сделала это не раздумывая. Ты же видишь, как все здесь к тебе относятся? Тебя полюбили с первой минуты. Ты стала нашей девочкой. Но есть всякие правила, ты уже большая и должна это понять. Для этого нужно, чтобы пастор Бьёрн дал своё разрешение. А ещё нужно собрать много-много разных бумаг, разобраться, нет ли у тебя родственников. Мама не рассказывала тебе о бабушках, дедушках? Может, о тётях? Или… о твоём отце?

Катрина снова покачала головой, и слёзы всё же пролились, оставляя солёные дорожки на её щеках.

– Нет… Мы жили только вдвоём. Всегда.

– Вот видишь, – мягко сказала я. – Но пастор говорил мне, что, когда тебя привезли в приют, с тобой были какие-то документы. Нам нужно их прочитать. И если мы узнаем, что у тебя никого нет, тогда я смогу попросить преподобного и церковь разрешить мне взять тебя к себе на воспитание. Поверь, я очень-очень этого хочу. Ты веришь мне?

Девочка кивнула, и в её глазах блеснула искорка надежды. Она приподнялась на кровати и обняла меня со всей силой своей детской, безоговорочной доверчивости.

– А теперь обещай мне, – продолжила я, гладя её по волосам, – что когда мы вернёмся в приют, ты не будешь плакать. Ты будешь терпеливо ждать, пока я разберусь со всеми этими бумагами и правилами. Хорошо?

Она немного отстранилась, посмотрела на меня, и я увидела, как по лицу Катрины разлилось облегчение. Несмотря на жар, она улыбнулась.

– Я обещаю.

В этот момент тихо открылась дверь, и в комнату вошла Ханна с подносом, от которого вкусно пахло малиной и травами. За ней следом появилась Аста.

– Вот, попьёшь горяченького, – сказала Ханна, ставя на тумбочку кружку с душистым отваром и тарелочку с мягкими пряниками.

– А потом я тебе почитаю, – добавила Аста. – Договорились?

Катрина кивнула, уже более оживлённо. Я поднялась с края кровати.

– Я пойду, поговорю с Хельгой. А завтра мы решим, что делать. И помни о нашем разговоре, хорошо?

Я наклонилась и ещё раз поцеловала её в горячий лобик, чувствуя, как крепнет моя решимость. Я обещала ей и сдержу своё слово. Чего бы мне это ни стоило.