Глава 48

Запись двадцать восьмая.

С самого начала этого бесконечного странствия я всё чаще ловила себя на мысли, что, несмотря на боль, страх и утраты, кто-то невидимый всё же ведёт меня, не позволяя окончательно упасть в бездну. После того дня, когда корабль моего отца захватили пираты и вся моя прежняя жизнь рухнула в один миг, я привыкла ожидать от судьбы лишь новых ударов. Но долгие месяцы плавания, пусть полные лишений и тревог, прошли без тех тяжёлых потрясений, которых я так страшилась. Иногда мне казалось, что над нами действительно простирается рука Благословенного – которая взялась за мою защиту сильнее, чем я сама могла бы пожелать.

Господин Корсмо – невозмутимый, суровый, почти каменный – взял на себя заботу обо мне и о ребёнке так, словно это было его прямой обязанностью. Он объяснил мне, что судно идёт в Нидерланды, оттуда я уже смогу попасть домой. После того первого разговора, он просто помогал мне во всём и делал это без лишних слов, без вопросов о моём прошлом, без попыток проникнуть в те глубины событий, которые я сама боялась вспоминать. От этого молчаливого участия становилось одновременно легче и труднее: легче – потому что рядом был человек, готовый подставить плечо; труднее – потому что я не привыкла принимать помощь, не отдавая ничего взамен.

Я совсем не выходила из каюты. Лишь изредка, под густым покровом ночи, Арне выводил меня подышать морским воздухом. И в первые же дни меня настигла жестокая морская болезнь. Я не могла подняться с кровати; стоило мне пошевелить головой, как желудок сжимался, а в висках начинался такой шум и головокружение, что я не могла оторвать взгляд от потрескавшихся досок пола. В это время Сигурд – теперь я называла его только так, чтобы не выдать случайно прежнего имени – был предоставлен сам себе больше, чем мне хотелось бы. И снова рядом оказывался этот огромный, свирепый на вид человек. Он приходил, забирал мальчика на несколько часов, а когда был занят, по его распоряжению это делал юнга – высокий, светловолосый парнишка, всегда улыбающийся и добродушный. Он стал для меня почти другом: следил за ребёнком, приносил воду, помогал, когда мне было плохо.

В те первые дни самым унизительным для меня было не только то, что я с трудом скрывала слабость, а необходимость справлять свои нужды. Сначала я пользовалась общим местом, выходя лишь в ранние часы или поздно ночью, под охраной первого помощника. Каждый раз, ступая по скользкой палубе, я чувствовала на себе десятки взглядов – любопытных, раздражённых, оценивающих. Я упрямо гнула голову вниз и молилась, чтобы никто не бросил в мою сторону ни одного слова.

Позже капитан Роулингс велел очистить небольшой чулан в каюте, который раньше служил кладовой для лишнего тряпья. Там и устроили что-то вроде тесной уборной – место было настолько маленьким, что мне приходилось разворачиваться боком. Но даже это казалось благословением: лучше тесная уборная, чем глаза чужих мужчин.

Мыться в пресной воде было роскошью. Приходилось делать это солёной, и кожа от неё горела, а волосы становились спутанными и ломкими. Я уже отчаялась привести себя в порядок, когда судьба подарила мне три дня стоянки. Через два месяца мы достигли Мыса Надежды, где собирались пополнить запасы еды и пресной воды. Мне казалось, что сама природа там дышала иначе: воздух, насыщенный запахом водорослей, был влажным и тёплым. Я смотрела в иллюминатор, наблюдая за приближающимся берегом, и мне не терпелось сойти на сушу, чтобы смыть накопившуюся усталость.

В небольшой гостинице, куда нас привёл первый помощник и поручил одному из своих матросов, я впервые за долгие недели увидела чистую воду, небольшое зеркало и мягкую постель. От облегчения я даже беззвучно заплакала – просто потому, что могла наконец-то смыть с себя этот белый соляной налёт и избавиться от бесконечной качки.

Господин Корсмо вернулся к вечеру. В руках он держал огромный баул с одеждой для меня и Сигурда. Развязав его, он вывалил на кровать кучу вещей – от простых женских платьев до тёплых детских жилеток и обуви. И даже небольшой отрез хлопковой ткани, который заставил меня густо покраснеть: нижнюю юбку, что была на мне в день побега, я почти полностью изрезала для женских нужд. Его забота поражала, и я с трудом прошептала слова благодарности, от которых он лишь усмехнулся, будто ему было неловко принимать мои чувства. Мужчина строго предупредил меня не выходить из гостиницы, иначе «место здесь неспокойное для женщины. Всякого сброда полно, обворуют или того хуже». Эти слова повергли меня в ужас, и я даже представить не могла, насколько пророческими они окажутся впоследствии.

Когда трюмы нашего корабля были заполнены, на его борт поднялись несколько моряков, которые чудом спаслись с китобойного судна, потерпевшего крушение среди рифов неподалёку от берега. Мы ещё немного задержались в гавани, пока капитан подписывал все нужные бумаги, и вскоре продолжили плавание. Постоянные муссоны и быстрые течения вели нас вперёд, пассаты подхватывали корабль, как щедрые руки, и толкали к Амстерштаду. Казалось, сама стихия торопилась вернуть меня домой, и лишь качка напоминала, что любой неверный порыв силы моря способен сломать хрупкую человеческую судьбу.

Впереди нас ждал долгий путь, который должен был продлиться около трёх месяцев. Когда до желанной суши оставалось меньше двух недель, одна ночь перечеркнула всё то хрупкое спокойствие, которое мне удалось собрать по крупицам.

Я проснулась от пьяного смеха и гортанных криков на лающем германском наречии. Сначала подумала, что это просто перепалка на палубе, но голоса приближались. Затем раздались тяжёлые удары в дверь моей каюты. Сердце трепыхнулось и упало вниз. Я вскочила, схватила сына, который мгновенно почувствовал мой страх и заплакал. Доски дрожали под новыми ударами, и я понимала: дверь не выдержит.

Так и случилось: она распахнулась, отлетев в сторону, и в каюту ввалились двое матросов. Это были те самые моряки с китобойного судна. Лица их блестели от пота, глаза были мутными, злыми. Один расхохотался, увидев меня, и шагнул вперёд. Я прижала сына к груди, но он вырвал Сигурда у меня из рук и бросил его на кресло как тряпичную куклу. Ребёнок зашёлся в крике.

Следующий миг я помню как сквозь воду: тяжесть чужого тела, запах дешёвого рома, липкие пальцы, которыми он рвал на мне одежду… Второй мужчина стоял рядом, смеялся и пил прямо из бутылки.

Я закричала. Мир погрузился в красную, гудящую, узкую тьму. Внезапно в каюту ворвался Арне Корсмо.

Он появился так стремительно, что тот, кто навалился на меня, даже не успел обернуться. Первый помощник схватил его за ворот, сорвал с меня и ударил с такой силой, что мужчина рухнул на пол. Корсмо бил его снова и снова, не останавливаясь, пока тот не захрипел, захлёбываясь собственной кровью. До сих пор с содроганием вспоминаю этот ужасный, булькающий звук.

Бросившись к сыну, я прикрыла его собой, придерживая разорванную ткань на груди. Ребёнок дрожал и всхлипывал, и только это удержало меня от того, чтобы не провалиться в обморок.

В каюту вбежали капитан Роулингс, штурман и ещё несколько матросов. Им с трудом удалось оттащить Корсмо от его жертвы. Затем они скрутили второго пьяницу. Арне, тяжело дыша, с окровавленными костяшками, не глядя на меня, вышел вслед за уводимыми матросами. В дверях остался стоять капитан. Его лицо было мрачным.

«Вот этого я и боялся, – произнёс он устало. – Теперь, как капитан, я обязан принять решение, которого можно было бы избежать, не будь вас на моём судне».

Я сидела, закрыв глаза рукой, прижимая к груди всхлипывающего Сигурда. И хотя была невиновна, меня переполняло жгучее, унизительное чувство стыда. Всё это плавание, я пыталась быть невидимой. Но невидимость для женщины на корабле – лишь иллюзия.

На следующее утро юнга, принесший мне еду, с округлившимися от страха глазами рассказал мне всё. Как только занялся рассвет, тех матросов вывели на палубу. На глазах у всей команды с них сорвали одежду, одного привязали к мачте, другого – к «порочному» столбу. Каждому назначили по тридцать ударов «девятихвостой кошкой» – ужасным плетёным хлыстом. «Как прибудем в порт, – шептал юнга, – преступников сдадут властям. Их ждёт суд».

После этого случая я не могла найти себе места. Мне нестерпимо хотелось сойти на берег, ощутить под ногами твёрдую, неподвижную землю. Каждая миля, казалась вечностью. И единственным лучом надежды для меня был Арне Корсмо. Он лично пообещал мне доставить нас в родные края. Из наших редких, скупых разговоров, я узнала, что он сам является капитаном корабля, ожидающего его в Амстерштаде. А в это плавание на английском судне он отправился в чине первого помощника, чтобы изучить новые торговые маршруты, карты течений, погодные условия и все опасности. Дабы потом передать эти знания своим людям, чей опыт пока был сосредоточен лишь на на холодных водах Северного моря. Теперь я молилась Благословенному лишь об одном: чтобы больше ничего не случилось, и этот суровый, но честный человек сдержал своё слово и доставил нас с сыном к берегам Норвегии. К дому, в который ещё несколько месяцев назад, я уже не надеялась вернуться.