Глава 44

Следующим утром я проснулась с тяжёлой головой и ещё более тяжёлым предчувствием. Асты уже не было, но возле умывальника стоял кувшин с тёплой водой. Значит, она давно встала и пошла будить девочку.

Вчерашний вечер, внезапное появление Арвида, его пронзительный взгляд – всё это витало в воздухе нашей комнаты, словно густой туман. Я почти не сомневалась, что застану его с похмелья, раздражённого и угрюмого.

Каково же было моё удивление, когда я, собравшись с духом, спустилась вниз и увидела его стоящим у камина в столовой. Он выглядел трезвым, свежим и… почти расслабленным. На нём была льняная рубашка и тёмные брюки, которые подчёркивали фигуру. Муж спокойно пил кофе, глядя в окно на залитый утренним солнцем двор.

Ханна уже хлопотала у печи, доносился аппетитный запах жареной рыбы и свежего хлеба. Но в комнате царила неловкая тишина. В дверях столпились слуги – Ингер, Марта, братья. Они переминались с ноги на ногу, не решаясь войти. Я поняла их смущение: все эти недели мы завтракали вместе, как одна большая, хоть и странная, семья. Теперь же, с появлением хозяина, прежние порядки вновь вступали в силу.

Арвид, заметив их нерешительность, обернулся. Его взгляд скользнул по их растерянным лицам, и он, кажется, всё понял без слов.

– Проходите, устраивайтесь, – сказал он ровным, лишённым эмоций голосом. – Я уже позавтракал. Не буду вам мешать.

Он сделал глоток кофе, давая им понять, что разговор окончен. Но слуги, воспитанные в строгих правилах, лишь сильнее смутились. В этот момент вперёд вышла Ханна, вытирая руки о фартук.

– Ваша светлость, фру Линда, – начала она, глядя куда-то в пространство между нами. – Я человек наёмный, это верно. Но и то понимаю, что всем так неловко. На кухне место есть, а стола нет. Вот если бы поставить там стол – и мне под рукой, и все своим чередом, кому завтракать, а кому ужинать. А то последнее время, сами знаете, не получается всем вместе – кто в приходе, кто по делам. И разогревать приходится по несколько раз. Так что, если вы не против… пусть уж остальные у меня на кухне трапезничают. Так, по-моему, и сподручнее, и всем лучше будет.

Она выпалила всё это на одном дыхании и замолчала, с надеждой глядя на нас. Арвид медленно пожал плечами, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на облегчение.

– У вас есть хозяйка, – произнёс он, глядя на меня. – Делайте так, как она посчитает нужным.

Он сделал паузу, давая мне понять, что этот вопрос – моя ответственность, и он снимает её с себя. Затем муж кивнул в сторону коридора и продолжил:

– Линда. Нам с капитаном Лангардом нужно сегодня уехать на несколько часов. Но прежде я хотел бы поговорить с тобой. Пойдём.

Я кивнула Ханне, давая молчаливое согласие на её предложение, и последовала за Арвидом. Он повёл меня не в гостиную, а в ту самую комнату на первом этаже, что всегда была заперта. Я никогда не бывала внутри.

Он отворил дверь, и я замерла на пороге. Это были его личные покои – спальня, соединённая с кабинетом и небольшой умывальной комнатой. Интерьер разительно отличался от остального дома. Здесь не было безделушек и кружевных салфеток. Всё было строго, функционально и по-мужски основательно: массивный дубовый стол, заваленный картами и бумагами, тяжёлые кожаные кресла, на стенах – шпаги в ножнах и картина с изображением бушующего моря. Пахло кожей, и его парфюмом – тем самым, с восточными нотами.

– В кабинет, – коротко бросил он, пропуская меня вперёд.

Я вошла. Он закрыл дверь с лёгким щелчком, и звук этот прозвучал для меня как выстрел. Напряжение, витающее между нами с момента его появления, сгустилось, заполнив собой всё пространство комнаты.

Он подошёл к своему письменному столу, опёрся на него и посмотрел на меня. Его чёрные глаза были холодными и непроницаемыми.

– Ну что ж, – начал он. – Похоже, за это короткое время твоего пребывания здесь ты решила перевернуть с ног на голову не только этот дом, но и весь Рёнсвальген.

– Я всего лишь пыталась навести порядок в том, что ты, судя по всему, давно забросил, – парировала я, стараясь говорить чётко, чтобы голос звучал уверенно.

– Порядок? – он иронично поднял бровь. – Ты называешь порядком то, что моя жена, графиня Корсмо, лично белит стены, возится с детьми из приюта и сидит за одним столом с прислугой? Это не порядок, Линда. Это… я даже не знаю, как это назвать. Блажь? Вызов?

– Это называется забота, Арвид! – не выдержала я. – Забота о людях, которые от тебя зависят! Забота о детях, у которых ничего нет! Или ты предпочитаешь, чтобы я, как подобает графине, сидела в комнате, вышивала крестиком и ждала, когда ты почтишь меня своим вниманием раз в полгода?

Муж оттолкнулся от стола и сделал шаг ко мне. Он был опасен в своём спокойствии.

– Ты стала очень острой на язык. Раньше ты не смела и слова мне сказать. Что произошло, Линда? Падение из окна встряхнуло не только твоё тело, но и мозги? Или, может быть, кто-то вдохновил тебя на эту… самостоятельность? – Он произнёс последнее слово с таким презрением, что у меня закипела кровь.

– Может быть, мне просто надоело быть безмолвной куклой в вашем идеальном, мужском мире? Надоело бояться! И да, возможно, падение действительно что-то во мне изменило. Я поняла, что жизнь одна, и прожить её в страхе и бездействии – преступление!

Мы стояли друг напротив друга, как два дуэлянта. Его грудь тяжело вздымалась от гнева, но в глазах я заметила не только ярость. Там мелькнуло что-то другое – изумление и, возможно, даже восхищение? Нет, наверное, мне показалось.

– Своими поступками ты снова привлекла к себе внимание. Тебе мало того, что моё имя не сходит с первых страниц газет в Бергенхольме? – Его голос стал тише, но от этого не утратил своей опасности. – Так, теперь не успел я сойти на берег, как до меня дошли слухи, о которых только ленивый не говорит в Рёнсвальгене. О том, как жена Арвида Корсмо часто проводит время с пастором и устраивает представления для сирот.

– О, Благословенный! – фыркнула я с вызовом. – Какое страшное преступление! Помогать детям! Ужас! Лучше бы я, как твоя мать, просиживала всю жизнь в четырёх стенах, рожая одного наследника за другим, пока не умерла от тоски!

О матери я, пожалуй, зря упомянула, но слово, как говорится, не воробей. Я не знала, откуда во мне взялась эта дерзость. Возможно, сработал инстинкт самосохранения. Я видела, что слабость он презирает. Оставалось одно – нападать.

Он смотрел на меня, и по его лицу пробежала тень какого-то сложного, противоречивого чувства. Гнев всё ещё бурлил в нём, но теперь к нему примешивалось жгучее, неотступное любопытство.

– Кто ты? – прошептал он едва слышно. – Что с тобой случилось? Ты говоришь так, будто прожила не двадцать лет, а гораздо больше. Смотришь так, будто знаешь меня лучше, чем я сам себя.

Моё сердце замерло. Он оказался проницательнее, чем я ожидала, и видел слишком много.

– Со мной случилось то, что я наконец-то проснулась, – ответила я, глядя ему прямо в глаза. – И я не собираюсь снова засыпать. Ни ради тебя, ни ради твоих условностей.

Мы застыли в гнетущей тишине. Воздух был пропитан невысказанными словами и взаимными упрёками. Он кипел от ярости. Я дрожала от страха, но была полна решимости.

Он отвернулся и снова подошёл к столу, будто ища опоры.

– У меня мало времени. Мне нужно ехать. Когда я вернусь… мы продолжим этот разговор.

Это была не уступка. Это было перемирие. Хрупкое и ненадёжное.

– Как скажешь, – выдохнула я и, не дожидаясь разрешения, вышла из кабинета, оставив его наедине с гневом и тревожными раздумьями.