Глава 37

За это время произошло многое, чем я могла бы по-настоящему гордиться. Всего каких-то две недели показали, что вокруг меня собралась настоящая команда – слаженная, трудолюбивая, искренняя. Строение за церковью, прежде заброшенное, теперь превратилось в просторный светлый класс. С побелёнными стенами, крепким новым полом и уютно потрескивающей печкой в углу. В воздухе пахло свежей известью, стружкой и надеждой.

Я долго думала, каким должен быть этот класс. Сначала собиралась поставить длинный общий стол со скамьями, как советовал Улаф, но потом передумала. Я предложила сделать что-то иное – парты, похожие на те, что помнились мне из моего мира: с откидной крышкой, куда можно было сложить дощечки и тетради. Улаф удивился, но быстро понял, что к чему, и через несколько дней всё было готово. Каждая парта пахла свежим деревом, и когда я проводила ладонью по гладкой крышке, казалось, что в ней живёт дыхание новой жизни.

Мы с Астой несколько вечеров чертили в тетрадях ровные линии – для письма и арифметики. Занимались мы этим почти медитативно, наслаждаясь спокойным и умиротворяющим трудом. А затем я выводила на каждой обложке тетради имя будущего владельца. Учеников набралось аж двадцать человек, самого разного возраста – от пятилетних малышей до подростков. Само́й старшей, Герде, было уже пятнадцать. Она, высокая и худощавая, с двумя густыми русыми косами, буквально ходила за нами по пятам. Её серые внимательные глаза горели таким ненасытным любопытством ко всему – к доскам, карандашам, книгам, – что я не сомневалась: в ученицах она просидит недолго. Год, от силы, а потом из неё выйдет прекрасная помощница, а то и полноценная воспитательница.

На первое время я не собиралась делить ребят по возрасту или уровню. Он у всех был приблизительно один – около нуля. Поэтому я решила учить их всех вместе, как единый, хоть и разновозрастный, коллектив. Самых маленьких, от пяти до семи лет, я намеревалась посадить впереди, чтобы они всегда были у меня перед глазами, а далее – по возрастающей.

Но больше всего мою душу согревало другое. Катрина незаметно, капелька за капелькой, оттаивала, пока шёл ремонт. Мы с Астой проводили много времени с ребятнёй, просто общаясь с ними, чтобы понять, кто на что способен. И девочка всегда очень радовалась нашему приходу. Она подбегала и, усевшись на колени к кому-нибудь из нас, начинала тихонько рассказывать истории из своей прежней жизни. Так я узнала, что её мать как минимум была не простая селянка, а образованная женщина. Она учила малышку буквам, и они много времени проводили вместе, читая и рисуя.

Но я видела и другое. Когда мы собирались уходить, девочка будто угасала. Её плечики опускались, взгляд тускнел, и на глаза наворачивались слёзы. Ей было невыносимо тяжело в приюте. Она не играла с другими детьми, оставаясь одинокой маленькой фигуркой в углу, и оживала только при виде нас.

Эта боль не давала мне покоя. В один из дней я снова зашла к пастору Бьёрну в его скромный кабинет при церкви.

– Пастор, – начала я, садясь на предложенный стул. – Я снова о Катрине. Могу ли я забирать её к себе домой? Хотя бы на время? Ей так тяжело здесь одной.

Он выслушал меня внимательно, и в его спокойных, чуть усталых глазах мелькнула тень беспокойства.

– Мне понятно ваше стремление облегчить жизнь девочки, – сказал он после долгой паузы. – Но вы ведь понимаете, что Катрина несомненно привяжется к вам. Не лучше ли сейчас остановиться и не давать ей ложную надежду на дом и семью? Которую вы, возможно, не сможете дать ей в полной мере.

Его слова подействовали на меня как ушат ледяной воды. Он был прав. Абсолютно прав. Взяв девочку под своё крыло, даже временно, я беру на себя огромную ответственность. Я приручаю её. А что будет дальше? Если мне придётся вернуться в Бергенхольм к мужу? Или к отцу? Смогу ли я взять её с собой? Захочет ли того Арвид?

Эти мысли не давали мне покоя три дня. Я перебирала варианты, но ни один из них не казался идеальным. В конце концов я решила посоветоваться с самыми близкими – с Астой и Хельгой.

Вечером, когда мы были в комнате, готовились ко сну, делились впечатлениями от дня, к нам постучалась Хельга. Я пригласила её войти и, когда она устроилась в кресле, излила свои сомнения, рассказав всё о Катрине, о её тоске и о предостережении пастора.

Аста, слушавшая очень внимательно, не выдержала первая.

– Ей нельзя там оставаться! – воскликнула она, и в её глазах читалась та же боль, что и у меня. – Я помню, каково это – потерять родителей. Слава Благословенному, что фру Сигне взяла меня в ваш дом. Если мы можем помочь хотя бы одной маленькой душе, то это нужно сделать, несмотря ни на что!

Хельга кивнула, её морщинистое лицо стало решительным.

– Дочка, Аста права. Нельзя оставлять ребёнка в такой тоске. Попроси пастора, пусть разрешит Катрине бывать у нас.

Она помолчала, обдумывая что-то, а затем добавила:

– Вот вы все, поди, скоро уедете… А что мы с Улафом будем делать? Нам опять станет скучно в этом большом доме одним. Пусть девочка поживёт у нас какое-то время. Если ей не понравится, мы все вместе найдём ей родителей. Может, даже когда подрастёт, отвезём её в Бергенхольм. Там точно найдутся добрые люди, которые примут её как родную.

Я смотрела на них, и сердце моё наполнялось такой благодарностью, что я едва сдерживала слёзы. Их готовность разделить эту ответственность, их простое человеческое участие были дороже любых сокровищ.

– На том и порешили, – прошептала я.

На следующий день я с новыми силами отправилась в приход.

– Пастор Бьёрн, я всё обдумала. Мы с моими домочадцами хотели бы просить вас разрешить Катрине бывать у нас в доме. Сначала на несколько часов, а потом, возможно, и оставаться ночевать. Мы хотим поучаствовать в её судьбе и надеемся, что наша забота пойдёт ей на пользу.

Священник долго молчал, глядя на меня своим проницательным взглядом. Наконец он вздохнул, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на облегчение.

– Возможно, вы правы, графиня. Катрина – милый, умный ребёнок, и ей действительно тяжело здесь, без семьи. Вы можете забирать её к себе. На какое время – решите сами. Если она будет не против. Я поговорю с ней.

– Благодарю вас! – я едва не подпрыгнула от радости. – И… ещё одно. Как только у нас наладится всё с учёбой детей, давайте вместе займёмся её документами. Мы с Астой поможем разобрать бумаги, составить письма, отправить запросы по адресам, которые, я надеюсь, там найдутся.

Пастор Бьёрн кивнул, и на его лице появилась слабая улыбка.

– Это было бы очень кстати. Благодарю вас за помощь. Но сейчас есть одно обстоятельство, – он откашлялся, – мне вскоре предстоит отлучиться. Пришло официальное письмо. Нужно ехать в Бергенхольм с годовыми отчётами в консисторию при кафедральном соборе. Поездка займёт неделю, не меньше.

Мы распрощались, и я вышла от него с лёгким сердцем. Один вопрос был решён.