Глава 34

Следующие две недели пролетели в каком-то невероятном ритме.

Мне не хватало часов в сутках – казалось, время вдруг ускорилось, будто само не поспевало за всеми нашими делами. Мы с Астой и нашими помощниками почти не бывали дома. С утра до позднего вечера пропадали в приходе, то с детьми, то с пастором, то с мастерами, то с плотниками. К ночи я валилась с ног, каждая мышца в теле гудела от непривычной нагрузки, но в душе горел какой-то новый, пьянящий огонь. Это было моё дело. Старое здание за церковью преображалось на глазах, и главным волшебником этого преображения был, без сомнения, Магнус.

Он полностью взял на себя руководство ремонтом, и я с восхищением наблюдала, как этот могучий человек с лёгкостью капитана организовывал самых разных людей. Меня поражала его энергия: он общался с плотниками, следил за доставкой досок, сам работал на лесах, проверяя крышу.

Жители Рёнсвальгена узнали о моём начинании быстрее, чем я ожидала.

Сначала – случайно, через детей из приюта. Потом пошли разговоры.

И вот уже каждое утро к дверям прихода подходили женщины, мужчины, старики – кто с вопросами, кто с любопытством, кто с предложением помощи.

Особенно помогали рыбаки, у которых бывали выходные между промыслами. Они появлялись молча, чтобы побелить стены, укрепить пол, поставить печь.

Некоторые приносили доски, мешки с известью, кто-то – просто доброе слово.

Конечно, нашлись и те, кто поджимал губы и смотрел с нескрываемым осуждением. Это была небольшая, но влиятельная группа зажиточных горожан, вращающихся вокруг бургомистра и его семейства. До меня долетали обрывки их перешёптываний: «графиня что-то слишком круто взялась», «разве подобает жене такого уважаемого человека самой белить стены?», а однажды я услышала и вовсе возмущённый возглас: «О, ужас, она лазила на крышу!». Я прекрасно понимала, откуда дует этот ветер.

Бургомистр Петерсен, человек с тяжёлым взглядом и затаённой злобой, наверняка не упустил случая выставить меня в неприглядном свете. Я ждала, когда появятся слухи о моих «особых» отношениях со священником, – и они, разумеется, поползли.

Теперь, по рассказам горожан, я якобы ежедневно провожу часы в обществе пастора Бьёрна, и стала «слишком частой гостьей в приходе».

Однажды, когда я зашла в лавку за бумагой, чернилами и мелом для класса, за моей спиной кто-то негромко произнёс:

– Фру Линда?

Я обернулась – передо мной стояла Сигрид Петерсен, жена бургомистра.

Хрупкая, бледная женщина с прекрасным, но утомлённым лицом. Казалось, улыбка на её губах держалась из последних сил. На ней был дорогой плащ с кружевной оторочкой, перчатки и элегантная шляпка. Всё идеально, всё по этикету. Только в глазах читалась усталость и… безысходность.

– Фру Петерсен, – я слегка наклонила голову. – Рада вас видеть.

Она посмотрела по сторонам – лавка была пуста, только хозяин возился в дальнем углу у полок. Сигрид подошла ближе и тихо сказала:

– Я хотела поблагодарить вас, графиня… за то, что вы не остались равнодушны к судьбе сирот. Это… это очень благородно.

Она на мгновение замялась, будто боролась с собой, и добавила:

– Я тоже когда-то хотела сделать нечто подобное. Учить детей, помогать бедным. Но… – она слабо улыбнулась, почти виновато, – не получилось.

Я почувствовала, как во мне что-то дрогнуло.

Она говорила не из вежливости – в её голосе звучала настоящая тоска по утраченной свободе.

– Почему не получилось? – спросила я осторожно.

Сигрид понизила голос:

– Мой муж не одобряет это. Он считает, что женщине подобает заниматься домом, приёмами и чтением молитвенника. Всё остальное, по его мнению, – «вредная фантазия».

Она нервно поправила перчатку и оглянулась, будто боялась, что кто-то услышит.

– Я пришла сказать вам: будьте осторожны, фру Линда. Он… не любит, когда в городе говорят о вещах, которых он не понимает. О вас уже судачат.

Я взглянула на неё внимательно.

– Благодарю за предупреждение, – сказала я тихо. – Но ведь доброе дело не должно вызывать гнева.

Сигрид вздохнула.

– Не должно, да. Но всё же… прошу вас. Пока не стоит говорить об этом открыто. Он не прощает тех, кто идёт наперекор его воле.

Мне стало жаль её.

В этом городе, где каждый шаг женщины оценивается и осуждается, Сигрид жила рядом с человеком, для которого власть – смысл жизни. И всё же в её словах был не только страх, но и что-то вроде скрытого восхищения – будто она видела во мне то, чего сама лишена.

Я решилась:

– Сигрид, приходите к нам. Помогите с детьми. Мы будем рады любой поддержке. Вы могли бы заниматься с самыми маленькими, читать им сказки, учить буквам.

На лице женщины мелькнула искра – короткий отблеск радости, но тут же угас. Она отвела взгляд.

– Он не позволит, – прошептала она.

Я взяла её за руку. Тёплую, дрожащую.

– Почему вы терпите это, Сигрид? – тихо спросила я. – Вы ведь свободная женщина. Могли бы прожить жизнь иначе.

Она вздрогнула. В её глазах блеснули слёзы.

– Потому что он… – она осеклась, будто споткнулась о невидимую преграду, – впрочем, неважно.

Она вынула руку из моей ладони.

– Прошу вас, будьте осторожнее, – повторила она. – Мне нужно идти.

Она вышла так же тихо, как появилась, и колокольчик над дверью звякнул едва слышно.

Я стояла посреди лавки, держа в руках свёрток с бумагой, и думала о ней.

Сигрид Петерсен. Женщина, которая живёт в золотой клетке, но всё ещё помнит, каково это – дышать свободно.

И мне почему-то стало страшно за неё. Потому что я видела в ней отражение прошлой Линды – той, что когда-то тоже боялась поднять глаза и сделать первый шаг к своей независимости. Я понимала, что сейчас, в моём положении, не стоит открыто идти на противостояние с общественным мнением.

Поэтому я предприняла то единственное, что могла, – стала ещё более осмотрительной. Я старалась как можно больше находиться на виду, но никогда не оставалась одна. Моими неизменными спутницами были Аста или Хельга, а рядом почти всегда находился капитан Ланград. Его присутствие, как доверенного лица моего супруга, было лучшей защитой от грязных языков. Сам Магнус всё так же периодически куда-то исчезал, но теперь он всегда предупреждал меня о своём отъезде, что вносило в наши странные отношения нотку порядка и уважения. И я ценила это доверие.