Глава 33
За всеми делами, заботами и хлопотами последних дней я совсем забыла о дневнике Аннели. Хотя нет… Не забыла. Каждый вечер, ложась спать, я чувствовала, как он будто зовёт меня – тихо, настойчиво, словно дыхание из прошлого, спрятанное под крышкой сундука. Но мне не хватало смелости открыть его снова. Может, потому, что мысль о том, что в теле матери падишаха была моя Люся, всё ещё жгла меня изнутри – нелепая, невозможная и всё же такая живая.
Я раскрыла дневник на той самой странице, где в прошлый раз остановилась, и попыталась аккуратно перевернуть лист. Но страница не поддавалась – края слиплись, будто кто-то нарочно не хотел, чтобы я читала дальше.
Взяв ножницы, я очень осторожно поддела край и стала отделять одну страницу от другой. Это была кропотливая, нервная работа. Наконец, с тихим шелестящим вздохом, страницы разделились. Но торжество моё было недолгим. Текст на них был безнадёжно испорчен. Чернила расплылись в синевато-фиолетовые разводы, сквозь которые лишь кое-где угадывались отдельные буквы, не складывающиеся в слова. Как я ни вглядывалась, как ни меняла угол зрения при свете лампы – ничего нельзя было прочитать. Какая-то влага, возможно, слёзы или пролитое вино, навсегда стёрла целый пласт истории.
Сердце упало. Что произошло в те потерянные годы? Какие бури пронеслись над головой Аннели? Пришлось отступить и искать следующую доступную запись, перелистнув целый блок испорченных страниц. И когда я начала читать, то поняла: описывается другое время. Как будто прошли годы. Повествование стало более зрелым, более уставшим, и в нём витала тень грядущей трагедии.
Запись двадцать шестая…
Моему сыну Селиму уже исполнилось два года. Он со мной – и это счастье, что даровано мне судьбой, пусть и на короткий срок. Я знаю, что вскоре мальчика заберут, чтобы растить как принца. Когда ему исполнится семь, его передадут атабекам, наставникам, воспитателям и мудрецам, которые будут учить шахзаде языкам, истории, военному делу и искусству правления. Но пока он со мной, и я стараюсь не думать о том дне, когда останусь одна.
Я называю его Сигурдом – тайно, только когда никого нет рядом. На норвежский манер, как звали моего отца. Сигурд – победоносный защитник. Моё сердце сжимается, когда я вижу его глаза – чёрные, как омут в полночь. В них и восток, и север, и мой дом, который остался далеко за морем.
Повелитель уже не так часто призывает меня. Он утомлён войнами и смутой. В гареме теперь много молодых женщин, и, кажется, каждая из них молится, чтобы её заметили. Я же молюсь о том, чтобы меня забыли. Чтобы оставили в покое, и я могла быть просто матерью.
Вечером того дня мы неспешно прогуливались по Саду Тысячи Роз. Устав от долгого хождения по тенистым дорожкам, присели в уютной чайной беседке, чтобы отдохнуть и насладиться покоем. Я доверила малыша заботливым рукам няни и раскрыла заветные страницы своего дневника, дабы перечитать написанное ранее и поразмыслить над тем, какими новыми впечатлениями дополнить повествование. Но едва успела погрузиться в чтение, как ребёнок расплакался, вынудив меня поспешно скрыть рукопись меж складок моих одежд.
Солнце опускалось за деревья, и воздух пах мёдом и дымом. Селим капризничал, я укачивала его, напевая старую колыбельную, ту самую, что когда-то пела мне мама. Рядом была только старая служанка Хафиза, молчаливая, верная, как тень. Несколько евнухов-стражников стояли поодаль.
Но вдруг я услышала шум – сначала приглушённый, потом всё громче. Крики. Звон оружия. Факелы вспыхнули у дальней стены сада. Хафиза ахнула и схватила меня за руку, но я уже понимала: что-то случилось.
«Берегите ребёнка, госпожа! – крикнула она, но через мгновение её оклик прервался».
Я не успела обернуться. Селим заплакал сильнее. Я прижала его к себе и побежала. Навстречу мне неслись люди – лица, вспыхивающие в огне. Я не знала, кто они. Мятежники? Враги? Или просто стражники, обезумевшие от страха?
Я бежала, не разбирая дороги. В саду всё смешалось – розы, дым, кровь. Я свернула в боковую аллею и увидела разрушенный пролом в стене. Никогда прежде я не решилась бы выйти за пределы дворца. Это каралось смертью. Но страх за сына, животный, всепоглощающий гнал меня вперёд. Теперь выбор был один – бежать или погибнуть. Я переступила через обломки и оказалась снаружи.
Ночь была душная, полная шорохов и далёких криков. Сын, устав кричать, уснул, всхлипывая. Я шла вдоль дороги, пока не увидела строение, похожее на охотничий домик. Перед воротами стояла повозка, нагруженная мешками, от которых пахло специями. Не раздумывая, я спряталась в ней, укрывшись дерюгой, прижимая ребёнка к груди. Сердце грохотало так, что, казалось, его стук слышен повсюду. Я молилась и не знала, где я, что происходит, жив ли падишах, ищут ли меня. Только одно понимала: если нас найдут, мне не жить. А Селима…
Время тянулось невыносимо долго.
«Нужно переждать, – лихорадочно думала я. – Просто переждать. Наверняка восстание уже подавлено. Меня ищут. Сейчас всё уляжется, и я смогу вернуться».
Затем я услышала шаги. Кто-то бормотал – старческий голос, сиплый, нетрезвый. Повозка качнулась, и я поняла, что мужчина сел на облучок. Лошади фыркали, и мы тронулись.
Отодвинув край, я увидела сгорбленную спину старика. Он сделал глоток из курдюка и начал напевать какую-то песню, уставясь на дорогу. Я не стала его окликать. Если мужчина пьян, то неизвестно, чем может закончиться наше знакомство.
Прижав шахзаде к себе, я молилась всем богам. Селим тихо сопел, уткнувшись мне в шею, и я боялась, что если он заплачет – тогда всё будет кончено.
Дорога длилась, казалось, целую вечность. Наконец, повозка остановилась. Старик вылез и куда-то ушёл. Я осторожно приподняла край дерюги и выглянула наружу. Передо мной раскинулся порт. Но не тот роскошный, где швартуются суда империи, а грязный, дальний, пропитанный запахами рыбы, дёгтя и пота.
Я вылезла, крепко прижимая Селима. Мальчик спал, и я чувствовала его тепло. Я не знала, куда идти. Но вдруг мой взгляд зацепился за флаг – красный крест на белом полотне. Английское судно. Сердце кольнуло. Англичане. Значит, возможно попасть домой. Я подошла ближе. По трапу бегали матросы, носили мешки, кричали что-то непонятное. На причале стоял высокий мужчина с обветренным грозным лицом.
Я сделала шаг вперёд, собрав всю свою волю в кулак, и, стараясь говорить чётко и властно, хотя внутри всё дрожало, произнесла на английском языке, который когда-то учила из любопытства:
«Могу я видеть капитана этого судна?»
Он уставился на меня так, будто увидел привидение – испачканная в пыли и земле женщина в дорогих, но порванных одеждах, с ребёнком на руках, посреди ночного дока. Мужчина долго смотрел на меня, и в его взгляде было и удивление, и страх, и жалость.
«Капитан здесь, миледи, – наконец ответил он на чистом английском. – Вы… Кто вы такая?»
Я молчала. А потом сказала только одно:
«Помогите мне. Пожалуйста».
Он кивнул, но прежде чем я успела вздохнуть, позади раздались крики. Я обернулась – по дороге к порту бежали люди с факелами.
Мужчина сжал моё плечо и резко потянул к трапу. Я не успела осознать, как оказалась на палубе. Судно глухо застонало, ветер наполнил паруса. И в ту же секунду я услышала грохот выстрела.
Я не знала, попали ли в нас, но матросы кричали, капитан отдавал приказы. Мы уходили в море. Навстречу свободе, если она ещё была возможна.
Селим проснулся и заплакал. Я смотрела на него и знала – теперь всё будет иначе. Я больше не наложница, не пленница, не дочь севера и не рабыня востока. Я просто мать. И теперь мой дом – там, где он дышит. А в небе горела звезда – одна, но такая яркая, что я вдруг поняла: кто-то всё это время следил за мной, хранил нас. И, может быть, однажды, когда Селим-Сигурд станет взрослым, я расскажу ему об этом. А сейчас я мечтала только об одном: вернуться в свой дом на берегу Северного моря, где вечерами пахнет хлебом и солью…
Я сидела, потрясённая. Лампа потрескивала, огонь то гас, то вспыхивал вновь.
Мне казалось, что я слышу шум моря и крики чаек. Аннели бежала из дворца, спасая своего ребёнка. А я, спустя столетия, сквозь время, искажённое временной петлёй, читала её судьбу. Сердце сжималось, будто это происходило со мной.
Кем она была? Откуда пришла эта сила и решимость? Если её сын выжил, то… где его потомки? Может быть, где-то в глубине времени, за морями и войнами, этот род не прервался.
Я закрыла дневник и прижала его к груди. Мир вокруг стал тихим. Только ветер шептал в окно, словно повторяя имя – Аннели.