Отношения Белого и Любови Дмитриевны развивались стремительно, но большой радости не приносили. После февральского объяснения в любви в течение весны и в начале лета между ними идет чуть ли не ежедневная переписка – из Москвы в Петербург и обратно, которую Белый назовет «мучительной». Несколько писем Белого по ошибке попали к матери Менделеевой, чему та была несказанно удивлена. Некоторые Л.Д. показывает мужу, с которым непонятные отношения: то ли у них семья, то ли не семья. Такого запутанного любовного треугольника, какой образовался у Белого, Менделеевой и Блока, еще не видывали обе столицы. Белый позже запишет, что Люба «…призналась, что любит меня и… Блока; а – через день: не любит – меня и Блока; еще через день: она любит его – как сестра, а меня – «по-земному»; а через день всё – наоборот; от эдакой сложности у меня ломается череп и перебалтываются мозги…»

В этом «перебалтывании мозгов» явно больше виновата она, чем он. Сам же Блок (которого Белый называл братом в символизме и по жизни) сохраняет невозмутимое спокойствие, как каменные сфинксы на набережной Невы.

В их треугольнике все трое друг про друга знают почти все. Шила в мешке не утаишь, да они особо и не таились. Когда Белый рассказал Блоку, что они с Любой собираются уехать в Италию, тот без тени каких-либо эмоций ответил: «Что ж, я рад».

Блок, вероятно, знал и то, что Белый снял в Питере квартиру на Шпалерной улице – специально для свиданий с Любовью Дмитриевной.

Л.Д. все в тех же записках «И были, и небылицы о Блоке и о себе» признавалась: «Отношение мое к Боре было бесчеловечно, в этом я должна сознаться. Я не жалела его ничуть, раз отшатнувшись. Я стремилась устроить жизнь, как мне нужно, как удобней. Боря добивался, требовал, чтобы я согласилась на то, что он будет жить зимой в Петербурге, что мы будем видеться хотя бы просто как «знакомые». Мне, конечно, это было обременительно, трудно и хлопотливо – бестактность Бори была в те годы баснословна. Зима грозила стать пренеприятнейшей. Но я не думала о том, что все же виновата перед Борей, что свое кокетство, свою эгоистическую игру я завела слишком далеко, что он-то продолжает любить, что я ответственна за это…»

Она уже не хотела видеть его в Петербурге, но он приехал – за решительным объяснением. Белый вспоминал об этом так: «…я – влетаю на лестницу; вижу, что там, из-за столика, поднимаются: ласково на меня посмотревший А.А. [Блок] и спокойная, пышущая здоровьем и свежестью, очень нарядная и торжественная Л.Д. [Менделеева] …она ставит решительный ультиматум: угомониться. Я – ехал совсем на другое; я думал, что происходит полнейшая сдача позиций мне Блоками…»

Но Блоки поставили перед ним, извиняюсь за каламбур, неприступный блок: удались с наших глаз.

Белый удалился, подумал, подумал и дабы разрубить эту душившую его петлю 10 августа… вызвал своего друга и литературного брата Александра Блока на дуэль!