Семейная жизнь Любы складывалась очень странно. Она, вполне себе земная женщина, ожидала земных же проявлений любви, но…

«Короткая вспышка чувственного его увлечения мной в зиму и лето перед свадьбой скоро, в первые же два месяца, погасла, не успев вырвать меня из моего девического неведения, так как инстинктивная самозащита принималась Сашей всерьез».

Вместо того чтобы исполнять супружеский долг, молодожен Блок пытался увести Любу в какой-то вымышленный мир:

«Он сейчас же принялся теоретизировать о том, что нам и не надо физической близости, что это «астартизм», «темное» и бог знает еще что. Когда я ему говорила о том, что я-то люблю весь этот еще неведомый мне мир, что я хочу его, – опять теории: такие отношения не могут быть длительны, все равно он неизбежно уйдет от меня к другим. А я? «И ты также». Это приводило меня в отчаяние! Отвергнута, не будучи еще женой, на корню убита основная вера всякой полюбившей впервые девушки в незыблемость, единственность. Я рыдала в эти вечера с таким бурным отчаянием, как уже не могла рыдать, когда все в самом деле произошло «как по писаному».

Говоря обывательским языком, Блок попросту не спал с ней. Или, вернее, так: это случалось реже, чем смена времен года. Но при этом Блок продолжал ее боготворить, преклонять колени и считать Прекрасной Дамой.

10 января 1904 года Александр Блок и Андрей Белый, давние друзья по переписке, впервые встретились в Москве. На тусовке поэтов будет присутствовать и Любовь Дмитриевна. С этого момента среди московских «младосимволистов» и начнет складываться культ Л.Д.М. – Прекрасной Дамы и Лучезарной Девы (далее будем использовать укороченные инициалы – Л.Д.).

Как же они ее все достали своим коленопреклонением! О коленях она, может, и мечтала, но совсем в другом смысле. Общая увлеченность мистиков-символистов женой Блока передалась и Белому. Он даже более других был готов преклонять перед ней колени, но постепенно начинает видеть в Любе то, что она и хотела бы, – не какую-то там Лучезарную Деву, а молодую женщину со всеми свойственными ей желаниями.

Разрыв с Ниной Петровской, видимо, большей частью и объясняется начавшимся новым увлечением. Но у Белого ничего не бывало просто. Подпуская в отношения эротику, он продолжал надстраивать над понятным земным небесную «заумь», выговаривая ее, порой часами, перед Л.Д., и без того замученной «заумью» законного супруга. А пересекаться и разговаривать им было где – и в Москве, и в Петербурге, и в деревне. И в присутствии Блока, и без него. Продолжалось это в течение двух лет, и наконец, в феврале 1906-го, состоялось объяснение в любви Белого и Менделеевой-Блок. Без всякой «зауми», вполне конкретно.

И что он в ней нашел, что они все в ней нашли? Как и Петровская, Любовь Дмитриевна не отличалась особой красотой. Молодостью, умом – да, а вот внешние данные… Совершенно безжалостная оценка прозвучала из уст Анны Ахматовой: «Она была похожа на бегемота, поднявшегося на задние лапы. Глаза – щелки, нос – башмак, щеки – подушки… С такой спиной! Она не только не была красива, она была ужасна! Самое главное в этой женщине была спина – широченная, сутулая. И бас. И толстые, большие ноги и руки».

Мы уже отмечали сугубую склонность литературных дам изображать друг друга не в лучшем свете. А тут еще, вероятно, Ахматова питала к Блоку особые чувства, восхищаясь им не только как поэтом. Что же, изображать эту Л.Д., которую захвалили литераторы Москвы и Петербурга, прекрасной феей, музой их всех? Нет уж, дудки!

Когда были опубликованы записки Л.Д. «И были, и небылицы о Блоке и о себе», где жена, а теперь уже вдова Блока подробно разбирала все нюансы отношений внутри любовного треугольника, Ахматова назовет их «порнографическими». Хотя по меркам нашего времени там не то что на порнографию, на бледную эротику едва наскребешь. «Никакой преграды не стояло между нами, и мы беспомощно и жадно не могли оторваться от долгих и неутоляющих поцелуев», – рассказывала Л.Д. о своих встречах с Белым на съемной квартире. Вот и всё, вся «порнография».

Блоку Ахматова посвятила несколько стихотворений. Одно из них – поминальное, написано сразу после похорон Александра Блока на Смоленском кладбище 10 августа 1921 года. Оно стилизовано под народный плач.

Солнцем, оказывается, он для нее был, и образ «бегемота, поднявшегося на задние лапы», вполне мог родиться из ревности. Хотя Ахматова всячески отрицала, что испытывала к Блоку нечто большее, чем чувство литературного сродства.