Надо сказать, что в роли дуэлянтов побывали многие поэты Серебряного века. Им было о чем спорить, что делить (особенно если это касалось женщин), и литературные разборки часто выливались в вспышки гнева и желание немедленно стреляться на пистолетах или биться на рапирах.

В литературном кафе «Бродячая собака» произошел скандал (1913) между Велимиром Хлебниковым и Осипом Мандельштамом. Хлебников прочитал стихи, которые сочли антисемитскими. Мандельштам взвился и заявил, что он «как еврей и русский оскорблен», и вызывает Велимира на дуэль. Уже выбирались секунданты. Друзья с трудом утихомирили двух поэтов. Дуэль, к счастью, не состоялась.

На собрании объединения «Лирика» (1914), где разбирались стихи участников – «младосимволистов», поэт Юлиан Анисимов указал Борису Пастернаку на то, что тот плохо владеет грамматическими правилами, причем связал это с еврейскими корнями последнего. Пастернака это настолько задело, что он немедля вызвал Анисимова на дуэль. По здравому размышлению тот принес извинения. Они были приняты и стреляться не стали.

Трагикомичный случай. Юная поэтесса Мариэтта Шагинян, узнав, что Владислав Ходасевич якобы тиранит и даже избивает свою жену, послала к нему с письмом пожилую литературную даму. В письме содержался вызов на дуэль и было обозначено, как станут драться – на рапирах. Ходасевич лишь усмехнулся и попросил передать Шагинян, с которой даже не был знаком, что с барышнями он не дерется (1907).

Пожалуй, единственный случай реального применения оружия на дуэлях между поэтами начала века – разборка (1909) между Максимилианом Волошиным и Николаем Гумилевым. Тут как раз впуталась женщина. Гумилев привел в гости к Волошину начинающую поэтессу Елизавету Дмитриеву. Слово за слово, и Гумилеву было предложено удалиться вон. А Лиза осталась… Несколько позже Гумилев умалял ее выйти за него замуж, но получил отказ. Раздосадованный, в собрании поэтов на «Башне» Иванова он публично отозвался о Е.Д. как о падшей женщине и через пару дней был бит Волошиным. Дело могло разрешиться только дуэлью. Стрелялись за городом с 15 шагов. По свидетельству Волошина, из пистолетов едва ли не таких же, какие были на дуэли Пушкина и Дантеса (система «Лепаж», калибр 12 мм, хорошая убойная сила, но точность невелика. Интересно, откуда они достали такую древность? – О.Ш.). Гумилев промахнулся, а у Волошина пистолет дал осечку. Гумилев предложил противнику стрелять еще раз. Тот выстрелил, но тоже промахнулся. Дуэли в ту пору были подсудны. После долгого разбирательства дуэлянты получили смехотворные наказания: Волошин – один (!) день под домашним арестом, Гумилев – семь.

Итак, 10 августа 1906 года Белый вызывает Блока на дуэль. Делает это не лично, а посылает в Шахматово своего доверенного, товарища по кружку «аргонавтов» Эллиса (Льва Кобылинского). Дальше послушаем Любовь Менделееву-Блок, отобразившую эту сцену в своих записках: «…Поэтому, когда явился секундант Кобылинский, я моментально и энергично, как умею в критические минуты, решила, что я сама должна расхлебывать заваренную мною кашу. Прежде всего я спутала ему все карты и с самого начала испортила все дело…

…Встречаю Кобылинского непринужденно и весело, радушной хозяйкой. На его попытку сохранить официальный тон и попросить немедленного разговора с Сашей наедине шутя, но настолько властно, что он тут же сбивается с тона, спрашиваю, что же это за секреты? У нас друг от друга секретов нет, прошу говорить при мне. И настолько в этом был силен мой внутренний напор, что он начинает говорить при мне, секундант-то! Ну, все испорчено. Я сейчас же пристыдила его, что он взялся за такое бессмысленное дело…

…Ну а за обедом уж было пустяшным делом пустить в ход улыбки и «очей немые разговоры» – к этому времени я хорошо научилась ими владеть и знала их действие. К концу обеда мой Лев Львович сидел уже совсем прирученный, и весь вопрос о дуэли был решен… за чаем. Расстались мы все большими друзьями».

Какими словами Эллис объяснял Белому неудачу своей миссии, мы точно не знаем, но тот вторичного вызова делать не стал.

Через две недели происходит еще одно решительное объяснение с семейством Блоков – уже в Петербурге. Два «брата» и «сестра» поговорили так, что Белый увольняется из числа студентов историко-филологического факультета Московского университета и сломя голову мчится за границу – прочь от них, прочь! В конце сентября он приезжает в Мюнхен. Вдали от Петербурга и Москвы Белый проведет несколько месяцев, залечивая душевные раны. Но это еще не конец его драмы.

После возвращения на родину Белый продолжает переписываться с Блоком, но былой теплоты в отношениях уже совсем нет. Все чаще происходят пикировки по поводу выяснения литературных позиций, все больше взаимных подковырок и шпилек. Блок припоминает Белому «сплетнические намеки в печати», высказывания в его адрес, что, дескать, «только вы один на всем свете «страдаете» и никто, кроме Вас, не умеет страдать». Какие там «братья», обращаются они теперь друг к другу не иначе как «Милостивый Государь».

8 августа 1907-го, ровно через год после визита секунданта Эллиса в Шахматово, уже Блок посылает Белому вызов на дуэль. Л.Д. теперь как бы и ни при чём, тут две поэтические звезды по поводу судеб символизма и их личного вклада в него схватились! Объясняются письменно, а 24 августа поэты встречаются в Москве лично и окончательно проясняют позиции. Дуэль не состоялась. Они даже еще согласятся съездить в Киев читать лекции об искусстве и 8 октября вместе вернутся в Петербург.

А в ноябре Белый сподобится устроить безобразную ссору с Любовью Дмитриевной, последнюю в их любовной драме (о чем сделает запись в материалах к своей биографии).

В начале мая 1908-го переписка Андрея Белого и Александра Блока и их отношения полностью прекращаются. На схематической «Линии жизни» Белого именно сюда и упирается жирная синяя стрелка с пометкой «А.А. Блок, Л.Д. Блок». Дальше их в его жизни нет.

Хотя как нет. А память о пережитом куда прикажете деть? По мнению Ходасевича, «история этой любви сыграла важную роль в литературных отношениях той эпохи, в судьбе многих лиц, непосредственно в ней даже не замешанных и в конечном счете – во всей истории символизма».

«Потом еще были в его жизни и любви, и быстрые увлечения, но та любовь сохранилась сквозь все и поверх всего. Только ту женщину, одну ее, любил он в самом деле. С годами, как водится, боль притупилась, но долго она была жгучей…»