Взрослея и старея, в возрасте уже за сорок, Андрей Белый не приходит к духовному умиротворению, его «неистовства», шутовство приобретают болезненный характер.

На все том же листе ватмана, где Белый изобразил свою «Линию жизни», есть пометка, относящаяся к 1922–1923 годам, – «Фокстрот». Почему фокстрот, что это означает? К музыке Белый был привязан сильнейшим образом: Шопен, Бетховен, Григ на его схеме помечены отдельно. Но в любви к танцам он никогда замечен не был. «Фокстрот» в качестве вешки появился, видимо, из-за сильнейшего пережитого душевного потрясения и еще, возможно, стыда.

В начале осени 1921 года Белый получает разрешение выехать из Советской России за границу. Блока не выпускают, хотя тот нуждается в серьезном лечении за рубежом, и 7 августа 1921-го великий поэт-символист Блок умирает. Не выпускают Сологуба и еще многих других литераторов, желавших покинуть советский рай. А Белого, пожалуйста – езжай, к нему у советской власти почти нет вопросов, только мелкие. 18 ноября он уже в Берлине. Далее отправляется в швейцарский Дорнах, где встречается со своим божеством, гуру всех антропософов Рудольфом Штейнером. Миссия Белого – донести до своих духовных братьев правду о русской революции. Но он совершенно не понят ни Штейнером, ни другими антропософами, Россия им ни с какого боку не интересна.

Второй, более сильный удар – объяснение с находящейся здесь его законной супругой Асей Тургеневой: та заявляет, что их совместная жизнь в прежней форме невозможна, сестрой ему она еще может быть, женой – нет. Жизнь духа в сферах антропософии для нее значит больше. Белый просто убит этим признанием, он не ожидал разрыва отношений. Он уезжает в Берлин, селится в пригороде недалеко от кладбища, «в доме какого-то гробовщика», начинает сильно пить.

Третий удар – смерть матери А.Д. Бугаевой в октябре 1922 года.

Послушаем многолетнего друга Белого Вл. Ходасевича:

«Мы встретились летом 1922 г., когда я приехал из России. Теперь он был совсем уже сед. Глаза еще боле выцвели – стали почти что белыми.

С осени он переехал в город – и весь русский Берлин стал любопытным и злым свидетелем его истерики. Ее видели, ей радовались, над ней насмехались слишком многие. Скажу о ней покороче. Выражалась она главным образом в пьяных танцах, которым он предавался в разных берлинских Dielen (бары с танцполами. – О.Ш.). Не в том дело, что танцовал он плохо, а в том, что он танцовал страшно. В однообразную толчею фокстротов вносил он свои «вариации» – искаженный отсвет неизменного своеобразия, которое он проявлял во всем, за что бы ни брался. Танец в его исполнении превращался в чудовищную мимодраму, порой даже и непристойную.

…То был не просто танец пьяного человека: то было, конечно, символическое попрание лучшего в самом себе, кощунство над собой, дьявольская гримаса себе самому – чтобы через себя показать ее Дорнаху. Дорнах не выходил у него из головы. По всякому поводу он мыслию возвращался к Штейнеру».

«Замечательно, что и все эти люди, тоже ничего не понимавшие, заслушивались его, чуя, что пьяненький Herr Professor – не простой человек. Возвращаясь домой, раздевался он догола и опять плясал, выплясывая свое несчастие. Это длилось месяцами. Хотелось иногда пожалеть, что у него такое неиссякаемое физическое здоровье: уж лучше бы заболел, свалился».

Ходасевичу Белый как-то признался, что хотел бы еще раз, в последний, встретить Штейнера, чтобы крикнуть ему в лицо: «Господин доктор, вы – старая обезьяна!» Образ обезьяны, похоже, с юности неотступно преследовал Белого.

Через несколько лет то же самое можно будет сказать и о нем самом. От былого красавца почти ничего не осталось: лысый, с торчащими в стороны остатками волос, сморщенный, стремительно стареющий.

Признаки психического расстройства, а может, уже и болезни наблюдали многие из тех, кто пересекался с ним в Берлине. Белый и ранее из года в год делал записи о преследовавших его видениях, галлюцинациях, страхах и ужасах, спонтанно накатавшихся на него средь бела дня. «Но я не чувствовал себя сумасшедшим…» – уточнял Белый. Может, и не чувствовал, но при этом у него развилась сильнейшая мания преследования. В России ему казалось, что за ним неотступно следуют чекисты, в Германии – что за ним следят шпики, чтобы причинить зло. За каждым фонарным столбом ему чудились притаившиеся враги. А мания преследования часто сопутствует паранойе и шизофрении.

Тем удивительнее, как много в таком нервическом и алкогольном состоянии Андрей Белый успел сделать в Берлине в течение 1922 года и до середины лета 23-го. Десятки публикаций в русскоязычных газетах, журналах, участие в альманахах, издание книг. Выходят из печати «Возврат. Повесть», «Сирии ученого варварства», «Первое свидание. Поэма», «Глоссолалия. Поэма о звуке», «Записки чудака», «Петербург. Роман» (ч. 1–2), «Серебряный голубь. Роман» (ч. 1–2), «Стихи о России», «После разлуки. Берлинский песенник», «Путевые заметки, т. 1. Сицилия и Тунис», «Воспоминания о Блоке».

Список далеко не полный. Белый все еще поразительно работоспособен, замыслов у него целый Монблан. Но он больше не хочет быть ни в Швейцарии, ни в Германии, ни где-либо еще в Европе. В октябре испрашивает разрешение на въезд в РСФСР, получает визу и 23 октября покидает Берлин. Через пару дней звезда закатывающегося Серебряного века снова в Москве. Здесь его ждут непростые времена. И самое страшное – одиночество.