В биографии Людмилы Александровны, опубликованной на странице ее поклонников ВКонтакте (ощущение, что биография написана ею самой как бы от третьего лица или отредактирована ею, очень уж много подробностей и точных чисел) сказано: «Дербина жалела Рубцова той русской жалостью, которая в России зовётся любовью. А Рубцов уже не мыслил без Людмилы своей жизни»; «Общение Дербиной и Рубцова на почве поэзии постепенно переросло в дружбу, и вскоре они поняли, что необходимы друг другу. Случилась любовь. Много прекрасных моментов было в их жизни, и омрачало только пристрастие Николая к алкоголю. Он не мог побороть эту свою беду. В состоянии опьянения он часто бывал агрессивным».

Эпизодов таких было предостаточно. Рубцов заглядывал к ней в библиотеку, при которой она и жила. Однажды она не пустила его в дом. Рубцов в гневе высадил кулаком оконное стекло, порезал вены, потерял очень много крови. Тут бы и остался лежать, не найдись фельдшер, который оказал первую помощь.

У Дербиной явно присутствовали большие амбиции – стать чуть ли не новой Цветаевой. Рубцов был для нее полезен как помощник для вхождения в мир большой поэзии. И он действительно помогал. Ввел ее в круг вологодских литераторов и журналистов, устроил читку ее стихов в писательской организации – стихи были одобрены, редактировал рукопись ее новой поэтической книжки.

Дербина оставила малолетнюю дочку на попечение родных, а сама перебралась жить в квартиру Рубцова. К связи их в Вологде многие относились неодобрительно. Поговаривали, что парочка уже и поколачивать друг друга начала. Рубцов как-то попросил зайти к нему Астафьева. В записках, опубликованных в «Новом мире» в 2000 году, Виктор Петрович вспоминал: «Снова появилась, теперь уже в новой квартире, его присуха, его маета и любовь грешная, погубительница Людмила Дербина. Женщина крупная, задастая, грудастая, конопатая, из тех, что волновали и влекли с виду тщедушного, но пылкого поэта, она ненасытной своей плотью, не зная усталости, тешила возлюбленного, наслаждаясь свободой в новой квартире, ничего там не моя, не убирая. И самое худое – попивала вместе с ним»; «Дома были оба и трезвые. Коля сообщил мне, что они решили с Людмилой расписаться, хватит гулять-куролесить и всякой хреновиной заниматься, пора за ум браться…»; «В квартире по-прежнему царило запустение, изожженная, грязная посуда была свалена в ванную вместе с тарой от вина и пива. Там же кисли намыленные тряпки, шторки-задергушки на кухонном окне сорваны с веревочки, столы в пятнах от гасимых о них окурков и словно изглоданы по краям. Об эти края сбивались железные пробки с пивных и прочих бутылок. Постель на диване была нечиста, из неплотно прикрытого шкафа вывалилось белье, грязный женский сарафан и другие дамские принадлежности ломались от грязи. Ох, не такая баба нужна Рубцову, не такая. Ему нянька иль мамка нужна вроде моей Марьи, да что поделать, не у всякого жена Марья, а кому Бог даст. Коле Бог давал совсем ему не подходящих спутниц, в последнее время все чаще лахудр».

Заметки эти до крайности разозлят Дербину, и тогда же она ответит Астафьеву открытым письмом. Дескать, старик все понапутал, понаврал – здесь, здесь и еще вот здесь. Ошибки в датах. А вот этого он вообще видеть не мог.

Из какого шкафа вываливалось белье? Не было среди мебели в квартире Рубцова никакого шкафа! А что за грязные намеки на ее пьянство?! Не правда, она придерживалась трезвого образа жизни. Астафьев в этом письме удостоится эпитета «обкомовский прихвостень».

Писатель, вспоминая события 30-летней давности, конечно, мог какие-то детали передать неточно. Но нарисованная им картина среди сотен заметок, мемуаров о Рубцове, пожалуй, самая полная и яркая.

А что Дербина напишет в своих собственных воспоминаниях? Да то же самое, что видел в их квартире Астафьев: «Я хотела сделать его жизнь более-менее человеческой… Хотела упорядочить его быт, внести хоть какой-то уют. Он был поэт, а спал как последний босяк. У него не было ни одной подушки, была одна прожженная простыня, прожженное рваное одеяло. У него не было белья, ел он прямо из кастрюли. Почти всю посуду, которую я привезла, он разбил…»

Насчет «обкомовского прихвостня» совсем уже зря. Астафьев ничего не просил, не лебезил, не лизал задницы партийным боссам Вологды – сами все давали. На роль прихвостня большой писатель, лауреат Госпремий никак не подходил. Он умрет в 2001-м, год спустя после публикации своих воспоминаний. А Людмила Дербина продолжит борьбу за свое «честное имя, против тех, кто до сих пор ее порочит и обвиняет в гибели Николая Рубцова…».