Рубцов отучился год с лишним, мог бы и дальше благополучно сдавать сессии и переходить с курса на курс. Но угрюмоватый характер, взбрыкивания, скажем так, в ходе употребления горячительных напитков создавали ему не лучшую репутацию. Рубцова прорабатывали, снимали со стипендии. У других студентов прегрешений имелось, может быть, и побольше, но шишки обильно сыпались почему-то именно на него.

В самом начале декабря 1963 года из ЦДЛ в институт приходит сообщение: на вашего студента Рубцова Н.М. составлен административный протокол. 3 декабря он в пьяном виде устроил в ЦДЛ драку… Терпение руководства иссякло, Рубцова моментально, на следующий же день, отчисляют из Литинститута и выгоняют из общежития на улицу, даже не поинтересовавшись деталями произошедшего. Приказ подписал проректор А. Мигунов.

А детали были как раз важны, их выяснил друг Рубцова Валентин Сафонов, с которым они вместе служили на Северном флоте, а теперь учились в Литинституте (Сафонов на курс старше) и другие студенты.

Оказалось, в тот день в одном из помещений ЦДЛ проходили занятия работников народного образования. Читали лекцию, атмосфера была сонная и скучная. Услышав, что речь ведут про литературу, Рубцов остановился в дверях послушать. Докладчик огласил список рекомендованных для изучения поэтов.

Там были и те, и эти, но не оказалось любимого Рубцовым Есенина.

«А Есенин где? Ты почему о Есенине умолчал? По какому праву?» – громко выкрикнул он, огорошив лектора и слушателей.

Метрдотель ресторана (в дальнейшем он станет просто каким-то «черным человеком» Рубцова, будут еще конфликты) ухватил поэта за шарфик и, душа, стал тащить к выходу. Рубцов пытался освободиться, оттолкнул метра. Тот стал кричать, что его бьют. Набежали еще подручные, в присутствии только своих и составили протокол на дебошира и хулигана Рубцова.

Когда правда открылась и дошла до ректора Литинститута И. Серегина, он 25 декабря подписал приказ о восстановлении Рубцова в числе студентов 2-го курса – «в связи с выявленными на товарищеском суде смягчающими вину обстоятельствами и учитывая раскаяние тов. Рубцова Н.М.».

Понимающим, благожелательным к студентам был ректор Иван Серегин. Очень жаль, что тяжело болел (онкология) и вскоре после этой истории умер в больнице. Больше защищать Рубцова было некому, за исключением, может быть, руководителя его творческого семинара Н. Сидоренко. Но тот не всесилен.

Проходит всего полгода после этой истории, и Рубцов вляпывается в новую. Июнь 1964 года, 12-е число, снова ЦДЛ с его рестораном. Рубцов и двое его приятелей по Литинституту сидят за столиком. Уже выпили, закусили, пора бы и закругляться: время 12-й час ночи. Но студенты просят официантку принести еще водки, «на посошок». Та заявляет, что водка кончилась. «Тогда вина». – «И вино тоже кончилось. Давайте рассчитаемся». Тут официантку окликают с другого столика, за ним сидят какие-то маститые, видимо, известные администрации дяди. Официантка без промедления на цырлах несет им графин с водкой. Наша троица заводится, и больше всех, конечно же, Рубцов. Официантке заявляют, что не будут оплачивать счет, пока она и им не принесет спиртного. Та вызывает метрдотеля, тот администратора, та – милицию.

И хотя счет был оплачен, троицу под белы руки провожают на выход. Двое участников этого вечера (после сдачи экзамена по русской литературе просто хотели отдохнуть) растворились в ночи, имена их так и не были установлены, а у Рубцова отобрали студенческий билет, и он один, Николай Рубцов, стал козлом отпущения.

Хотя из докладных записок официантки, метрдотеля, дежурного администратора не следует, что имели место «дебош», «вызывающее поведение», в Литинститут полетела «закладная записка» от директора ЦДЛ Б. Филиппова (копия – в секретариат правления Союза писателей СССР).

В ней содержалось категорическое требование: «Дирекция ЦДЛ вынуждена вновь просить дирекцию Литинститута им. Горького принять меры в отношении студента Н.М. Рубцова и поставить нас в известность». Подпись, круглая печать.

Атмосферу ресторана ЦДЛ мне довелось прочувствовать уже на излете советской эпохи. Ох, как там гуляли, как гуляли! В предбаннике курили, дым стоял коромыслом. В зале, куда заглядывали нередко очень известные люди, стоял гудеж. В ЦДЛ пропускали по членским билетам Союза писателей СССР, но кому надо было, просачивались и без билета. Творческая молодежь вела себя шумно, особенно дойдя до «кондиции». На моих глазах однажды разыгрался то ли пьяный дебош, то ли сцена ревности. Молодой человек (поди, начинающий поэт) орал совсем не благим матом на дебелую даму (поди, тоже из начинающих). Над ними усмехались и показывали пальцем. А повыше на приступках лестницы стоял уже известный тогда поэт Игорь Шкляревский, наблюдая за происходящим с невозмутимым лицом сфинкса.

Кстати, они в середине 60-х бывали тут и вместе с Рубцовым, не дебоширили, спокойно отдыхали (ну, один маленький дебош все же был, даже с размахиванием стулом, но никого не побили).

Не было очень уж большого греха на Рубцове, однако бюрократическая машина завертелась. 18 июня 1964 года у него взяли объяснительную записку по поводу «инцидента» в ЦДЛ. И хотя он успешно сдал весеннюю сессию и приказом от 22 июня того же года был переведен на третий курс, 25 июня главный его гонитель А. Мигунов накладывает резолюцию на объяснительной Рубцова: «За систематическое появление в нетрезвом виде в ЦДЛ и недостойное поведение отчислить из числа студентов очного отделения». Это катастрофа, но еще не полная.

Чувствуя, к чему клонится дело, Рубцов по совету руководителя своего творческого семинара Н. Сидоренко 23 июня пишет заявление с просьбой перевести его на заочное отделение на один год, так как хочет поработать над книжкой. Уж на заочное-то его, третьекурсника, не могут не перевести.

Н. Сидоренко дает ему прекрасную аттестацию: «Если бы вы спросили меня: на кого больше всех надежд, отвечу: на Рубцова. Он – художник по организации его натуры, поэт по призванию».

Не сомневаясь, что приказ о переводе будет, Рубцов с легким сердцем уезжает на свою малую родину в село Никольское. Здесь он проведет все лето и часть сентября.