Рубцов не случайно говорит, что некоторые стихи дороги ему «как память о том, что у меня в жизни было». Большой и, может быть, самый яркий момент в его жизни – это море, те самые волны. Ну и скалы, конечно.
После детдома, окончив семилетку, Николай отправился поступать в Рижское мореходное училище. Но туда принимали только начиная с 15 лет, Рубцову же было меньше – 14 с половиной. Дальше, как мы знаем, была работа помощником кочегара на рыболовецком траулере «Архангельск» (без малого год, в 1952-м), служба на Северном флоте – матросом, старшим матросом (1955–1959). Тогда сроки службы были долгими – четыре года на флоте и три года в армии. Разумеется, такой опыт мореплавания не мог не найти отражение в стихах. Морской тематики у Рубцова много – и в сборнике «Волны и скалы», и в последующих.
Я весь в мазуте, весь в тавоте,
Зато работаю в тралфлоте!
…Они с родными целовались.
В лицо им дул знобящий норд.
Суда гудели, надрывались,
Матросов требуя на борт.
И вот опять – святое дело!
И наш корабль, заботой полн,
Совсем не так осиротело
Плывет среди бескрайних волн…
Я, юный сын морских факторий,
Хочу, чтоб вечно шторм звучал,
Чтоб для отважных вечно – море,
А для уставших – свой причал…
1962 г.
Из этой же серии и такие стихи, как «Старпомы ждут своих матросов», «Ой вы, северные моря, юность моя – тралфлот!», «Душа матроса в городе родном сперва блуждает, будто бы в тумане» (1959), «От брызг и ветра губы были солоны» (1959), «В большой беде матросы – братья. Кто их любил? Кто их ласкал? Вот-вот послышатся проклятья матросов, гибнущих у скал», «Забрызгана крупно и рубка, и рында, но румб отправления дан, и тральщик тралфлота треста «Севрыба» пошел промышлять в океан» (1961), и еще десятки стихотворений.
Море плохому не научит, а вот на берегу… На берегу всякое бывало у Рубцова.
Однажды к пирсу траулер причалил,
Вечерний порт приветствуя гудком.
У всех в карманах деньги забренчали,
И всех на берег выпустил старпом.
Иду и вижу – мать моя родная! –
Для моряков, вернувшихся с морей,
Избушка под названием «пивная»
Стоит без стёкол в окнах, без дверей!
Где трезвый тост за промысел успешный?
Где трезвый дух общественной пивной?..
Я первый раз зашёл сюда, безгрешный,
И покачал кудрявой головой.
…Я сел за стол с получкою в кармане,
И что там делал, делал или нет,
Пускай никто расспрашивать не станет.
Ведь было мне всего шестнадцать лет![13]
Очнулся я, как после преступленья,
С такой тревогой, будто бы вчера
Кидал в кого-то кружки и поленья
И мне в тюрьму готовиться пора!..
А день вставал! И музыка зарядки
Уже неслась из каждого окна.
И, утверждая трезвые порядки,
Упрямо волны двигала Двина!
Родная рында звала на работу.
И, освежая головы, опять
Летел приказ по траловому флоту:
– Необходимо пьянство пресекать!
Вот так загулявшие моряки-рыбаки, которые в море пахали, как черти, а на берегу пили беспробудно и совершали прелюбодеяния, как черти, сбили с панталыку юного Рубцова. Во время службы молодого поэта на эсминце «Острый» Северного флота такого, разумеется, не было, устав не дозволял ронять честь советского военного моряка. Но любовь, конечно, уставом не отменялась, если моряк находился в увольнении и у него на берегу была любимая девушка.