Беда пришла весной 1931 года, откуда и не ждали, а надо было ждать – с Лубянки. Официально Московского антропософического общества не существовало, оно давно было запрещено, но адепты учения Рудольфа Штейнера тихо, мирно продолжали общаться, объединившись в кружки. Чекисты решают, что пора додавить это «гнездо с вредными насекомыми». С апреля по май тремя волнами проходят аресты антропософов.

Всего к делу «подошьют» 27 человек, всех их Белый знал, многие были его друзьями. Самое страшное – среди задержанных окажется и его Клодя. За ней приедут в Детское Село, где, оставив Кучино, К.Н. и Белый жили и работали по приглашению Иванова-Разумника в его доме (Октябрьский бульвар, 32).

Белый в полном отчаянии. Еще не зная масштабов проводимой «зачистки», он пишет другу и активисту-антропософу П. Зайцеву (тот тоже будет арестован):

«О себе – не пишу, ибо меня – нет; я – с ней до такой степени, что ощущаю себя в Детском, как тело без души; вся ставка на твердость; не жизнь, а миллион жизней мне – она. После того как взяли её, сутки лежал трупом; но для неё в будущем надо быть твердым; и я… возьму себя в руки».

Мужа К.Н. Петра Васильева арестовали еще 8 мая, и вместе с ним увезли на Лубянку огромный сундук с рукописями Белого. Он хранился в квартире в Долгом переулке, где проживали мать Клоди Анна Алексеевна, брат Владимир Николаевич и Петр Васильев, которого с Клавдией теперь связывали только дружеские отношения.

Белый поначалу даже не знал, куда именно увезли его Клодю, в Москве ли она или где-то еще. Когда вся неприглядная и пугающая картина открывается, Белый начинает действовать.

Он пишет письмо Горькому, обрисовывая их с Клодей страшные обстоятельства, просит защиты. Пишет заявления в Коллегию ОГПУ, пытаясь доказать невиновность московских антропософов, его друзей. Но кто в этой карательной организации станет придавать значение его писаниям… Белый понимает, что нужна личная встреча с большими начальниками.

В письме Вс. Иванову, про которого говорили, что у него есть знакомства среди чекистов, 9 июня Белый спрашивает:

«Куда обратиться, к кому обратиться? К Агранову, Катаняну, Сталину, Калинину? Лично ли, с бумагой ли? Говорят, – Вы знакомы с Аграновым; можно ли к нему прийти по-человечески и сказать: Так и так! В последнем бы случае я сказал: «Пусть «Дневник» мой (за 6 лет) изучают года; хотя там вписан ряд начатых работ, я подожду. Но верните книги, рукописи явно литературоведческие».

Через Зинаиду Райх, супругу знаменитого режиссера Всеволода Мейерхольда, про связи которого на самом «верху» Белый наслышан, он обращается к нему с просьбой помочь встретиться с кем-либо из чекистов, ведущих следствие, лучше всего с начальником, которому он бы передал рукописи и бумаги, доказывающие невиновность К.Н. Васильевой и других антропософов.

Просьбы были не напрасны. План сработал прежде всего благодаря участию Мейерхольда.

27 июня Андрей Белый получил аудиенцию не абы у кого, а у самого Якова Агранова, заведующего Секретно-политическим отделом ОГПУ, члена Коллегии и главы «Литконтроля» ОГПУ.