Это случилось летом 1924 года, после подписания советско-китайского договора, который аннулировал все прежние договоры между Китаем и царским правительством. Можно сказать, подписанный документ был последней каплей. А до этого все складывалось очень удачно. Нотариус не обманул. Он за три дня оформил наследство есаула Корягина на родную дочь Ульяну, и на четвертый день Дементьевы свободно сняли со счетов никольск-уссурийского банка все деньги. Нотариус, получив обговоренную сумму, отдал завещание Гришке и с таинственной улыбкой удалился.

Григорий в ту же секунду разорвал завещание тестя на мелкие клочки и с залихватским свистом пустил по ветру. Дементьевы возвратились в поселок с сундучком золотых червонцев и ночью закопали их в огороде. Они еще не решили, как поступить со своим богатством, но уже догадались, что среди капустных кочанов и картофельной ботвы деньги будут в более надежной сохранности, нежели в банке.

Гришка из сословия голытьбы не верил своему счастью. От радости он пустился в разгул, совершенно забыв о семье, о службе и своем казацком долге. Впрочем, о каком долге могла идти речь, когда страну лихорадило от революции.

– Вот это проклял нас тесть! – радостно восклицал Гришка в приморских борделях. – Почаще бы так проклинал!

Он сорил золотыми монетами направо и налево, пил, гулял, угощал. Обзавелся многочисленными друзьями и подругами, совершенно забыв о жене. В себя он пришел только через полгода, когда Ульяна поставила вопрос ребром: либо она, либо его залихватская гармошка. Гришка подумал и выбрал жену. К этому времени он и сам почувствовал, что несколько перебрал с вином и бабами.

А Дальний Восток между тем напоминал вулкан. Советская власть не продержалась и двух месяцев. Генерал Хорват распустил Советы на Китайско-Восточной железной дороге, и после этого начался хаос. Офицерское казачество не поддержало генерала Хорвата, но и власти большевиков тоже признать не захотело. Это привело к такому разброду, что казаки перестали подчиняться своим атаманам. Каждый стал сам себе голова. Почувствовав безнаказанность, многие принялись промышлять разбоем. Если бы не зарытые в огороде червонцы, возможно бы, Гришка тоже подался в какую-нибудь банду, например к есаулу Калмыкову.

Теперь об охране границы не могло быть и речи. Казаки предпочитали охранять не государственные рубежи, а свои собственные поселки. Причем не от китайцев, а от революционно настроенного мужичья. Китайская граница стала напоминать проходной двор. В это время в Китае тоже шла гражданская война, поэтому китайцы, занятые своими внутренними проблемами, не приняли участия в разделе Приморья. Более того, между китайцами и казаками сложились неплохие контрабандистские отношения.

Политика совершенно не интересовала Григория, как и большинство казаков Уссурийского войска. Он ходил из кабака в кабак, пил, играл на гармошке и ждал, когда японцы с белочехами окончательно свернут башку советской власти. Но когда большевики подавили казацкий мятеж в Благовещенске, Гришка призадумался. «А не так уж они и слабы», – с удивлением подумал он и впервые за все это время проникся уважением к большевикам.

Если бы не закопанные в огороде червонцы, возможно, Гришка после разгрома Гамова подался бы в красногвардейцы. Многие из казацкой голытьбы записались в гвардию, едва Приморский военный округ объявил мобилизацию в Красную армию. Но основная часть войска выжидала и наблюдала за тем, как донские казаки под предводительством Краснова рубали большевиков. Из казачьего начальства никто не сомневался, что рабоче-крестьянская власть не продержится и до лета. Куда им, безграмотным, неотесанным мужикам, против русского белокостного офицерья?

На казачьих сходках докладывали, что Деникина против красных поддержали Донские и Кубанские казаки. Оренбургское и Уральское войска поддержали Дутова. Даже из соседнего Амурского войска казаки добровольно отправились в армию Корнилова и Алексеева.

Ходили страсти и в Уссурийском войске: кто победнее – сочувствовал большевикам, кто побогаче – активно ненавидел пролетарии всех стран. Но ни те ни другие не трогались с места и сходились только в одном: быть поближе к своим личным хозяйствам.

Намеревался серьезно заняться хозяйством и Гришка Дементьев. Как-никак ему от тестя достались приличные земли и кое-какие охотничьи угодья. У покойного есаула было налажено небольшое производство по выделыванию шкур. У Григория даже возникла мысль купить в городе фабрику по пошиву шуб. Но при такой царившей в стране неразберихе это было несбыточной мечтой. «Скорее бы раздолбили этих большевиков, чтобы все вернулось на круги своя». И тогда бы Григорий бросил служение отечеству и превратился бы в российского фабриканта. Тогда бы не он служил отчизне, а отчизна служила ему.

Но великим мечтам не суждено было сбыться. В феврале 1919 года началась насильственная мобилизация в белогвардейское войско. Так Григорий попал в Белую армию Колчака, объявившего себя верховным правителем России. Дементьеву, ей-богу, не хотелось воевать ни на стороне белых, ни на стороне красных. Ему всей душой хотелось оборачивать капитал. В перерывах между боями казак вынашивал в голове грандиозные коммерческие проекты, между тем как его товарищи по оружию угрюмо точили шашки.

После того как Григорий почувствовал, что красные одолевают, он дезертировал и вернулся в Екатериновку, которую, как выяснилось, сожгли дважды: сначала партизаны, а потом японцы. Когда Ульяна с радостным визгом бросилась в объятия вернувшегося мужа, то первый вопрос Григория был таков:

– Целы ли червонцы?

– Целы! – радостно засмеялась Ульяна. – У нас тут все спалили и разграбили, а сундучок в огороде не нашли…

Вскоре по всему Приморью установилась советская власть. Поползли слухи, что у казаков будут отбирать земли, а у особо зажиточных – экспроприировать имущество. Самих же казаков сгонят с насиженных мест в тайгу, а наиболее отличившихся в интервенцию – расстреляют. Вот тут и появилась серьезная опасность, что зарытое в огороде наследство экспроприируют вместе с огородом.

Той же ночью Дементьевы выкопали сундучок с червонцами, рассовали золото по мешочкам, погрузили добро на лошадь и подались в сторону китайской границы.

Ульяна знала безопасный путь через Уссурийскую тайгу до города Харбина. Двинувшаяся в путь пара не боялась китайских разбойников, она боялась наткнуться на своих же казаков, грабивших китайские поселения. Путь до Харбина был удивительно гладок. Добрались без единого приключения. Также без каких-либо препятствий они положили деньги в самый надежный банк Харбина и в этот же день отправились обратно.

Собственно, Ульяна возвращаться не хотела. Она уговаривала мужа остаться в Китае, чтобы потом переправиться в Европу, поскольку в Китае тоже было неспокойно. Однако Григорий настоял на возвращении. Если бы он тогда послушал свою многомудрую супругу, все сложилось бы иначе. Но казак решил вернуться в Россию. Вовсе не из-за патриотических побуждений и не по причине ностальгии, и отнюдь не из-за казачьего долга перед Отечеством! Он хотел вернуться для того, чтобы продать свои охотничьи угодья и мастерскую по выделыванию шкур.

Что было дальше – не вообразишь и в бреду. Продать ему, разумеется, ничего не дали. Едва Григорий пересек границу, как его снова поставили под ружье. На этот раз большевики. Что было делать? Пришлось еще около года гоняться по тайге за остатками банд атамана Семенова. Впрочем, это был единственный способ избежать расстрела. Красные командиры, возможно бы, и забыли о белогвардейском прошлом Дементьева, но он сам частенько напоминал им за кружкой самогона, что воюет по принуждению:

– Зря я не послушал свою бабу. Сейчас бы сидел не в этой вонючей землянке, а в лучшем ресторане Европы. И пил бы не эту сивуху, а шампанское из самой Шампани.

– Да у тебя все замашки эксплуататора! – возмущались бойцы. – Ты это брось. А то мигом поставим к стенке как врага советской власти…

Благодаря легкому ранению в плечо военная карьера Дементьева закончилась благополучно. Он снова вернулся в родную Екатериновку и первое, что услышал из уст метнувшейся навстречу жены, это то, что в Китае тоже революция.

– Не бойсь! – нахмурился Григорий. – Революции там идут с одиннадцатого года.

Однако после советско-китайского соглашения, которое позволило китайцам аннулировать все договоры, заключенные с бывшими гражданами царской России, Григорий понял, что это еще хуже, чем национализация большевиков. В тот же день вне себя от отчаянья он исполосовал свое тело шашкой.

Раны впоследствии зажили, а помешательство, с буйным проявлением чувств, осталось. Григория поместили в клинику для душевнобольных во Владивостоке, где он вскоре и скончался. Вот тут Ульяна и вспомнила проклятие отца, что за всю жизнь к ним с Дементьевым не прилипнет ни копейки, а ежели прилипнет, ее сразу же отымут и что род Дементьевых закончится в сумасшедшем доме.