Чем больше всего запомнилась работа в Министерстве просвещения РСФСР? Там у меня появилась возможность писать заказные сценарии по тематике школьных предметов, что-то о самом учебном процессе, о том или ином выдающемся учебном заведении.
Помню, первый сценарий у меня назывался «Бессоновская школа-комплекс». Он был посвящен уникальной, новаторской школе в Белгородской области, где под одной крышей находились музыкальная, спортивная и общеобразовательная школы. Инициатива по созданию комплекса принадлежала председателю тамошнего колхоза-миллионера, Герою Соцтруда. Это был интереснейший опыт!
Поскольку сценарному делу на экономическом факультете меня обучали (конечно, краткосрочным курсом), я решил взяться за эту работу. Директор картины, по вгиковским установкам, должен был иметь представление и о сценарном ремесле, и о режиссуре, и об операторской профессии, включая знание всей кинотехники. Я и сегодня убежден, что современный продюсер должен знать основы всех творческих профессий в кино. Конечно, не для того, чтобы навязывать творцам свое видение фильма или подменять их в случае необходимости, а чтобы достичь максимального взаимопонимания с ними в процессе организации съемок и в другие периоды создания фильма.
Другой пример. Почти каждый оператор, когда подает заявку на съемочную технику, выписывает примерно в два раза больше оборудования, чем ему необходимо. Осветительной аппаратуры огромное количество, краны, рельсы и так далее. И вот, когда ты, ознакомившись с его списком, аргументированно говоришь: «Слушай, а это здесь тебе зачем?», как правило, он соглашается: «Да, можно обойтись». И ты совершенно спокойно, пройдя с ним по списку, сокращаешь половину. Даже давить на человека не надо. Спрашиваешь потом: «А зачем в два раза больше написал?». Он в ответ: «Так, вдруг пригодится». Но согласится он с тобой, только если увидит твою компетентность.
«Бессоновская школа-комплекс» стала сценарием полнометражной учебной картины. Научно-популярный фильм, длящийся около часа экранного времени.
Это был серьезный заказ, и я даже попросил одного режиссера, с которым на студии «Центрнаучфильм» работал на нескольких картинах, проконсультировать по этому вопросу. Все-таки это был мой дебют сценариста. Он говорит: «Бери литр».
Встретились, я жил тогда в коммуналке. Сели, выпили бутылочку, закусили. Наконец он спрашивает: «Ну, давай, чего там у тебя». Я рассказал. После некоторой паузы, он сказал:
– Пиши… «Бессоновская школа-комплекс» с птичьего полета!..
– Стоп, стоп! – говорю ему. – С птичьего полета – значит, вертолет мне нужен? Это же учебный фильм с малым бюджетом!
А он только улыбается:
– Ты не понимаешь, это не должно волновать сценариста. Может, потом оператор с крыши сарая снимет. Но у тебя должно звучать красиво.
И диктует дальше:
– «…Камера плавно с большой высоты снижается, потом переходит на вывеску «Бессоновская школа-комплекс»…
Короче, мы с ним литр употребили. Страницы три-четыре накатали, а дальше у меня и самого уже пошло-поехало. Особенно когда я фактологию набрал.
Но все-таки несколько вечеров мы посочиняли вместе у него дома, совмещая приятное с полезным. Мама у режиссера была очень интеллигентной женщиной. Приветливая, постоянно проявляла заботу, угощала чем-то вкусненьким.
Потом мы долгое время не встречались. Кто-то из бывших коллег сообщил, что этот режиссер заболел и умер.
Прошли годы, я уже работал в Госфильмофонде, и как-то мне приснился странный сон. Будто иду я по дороге, накатанной через вспаханное черное поле. Вдруг сзади машина – крытый фургон. Проголосовал, забрался в кузов. Смотрю: на лавочках по бокам – молчаливые бледные люди, а в самом конце у кабины – тот самый умерший режиссер. Понимаю, что еду с покойниками и что мне с ними не по пути! Выскакиваю на ходу, машина уезжает дальше. Только режиссер, выглянув из фургона, махнул рукой и крикнул: «Володя, помоги маме!»
На следующий день в суете сон забылся, да я и не придал ему никакого значения. Мало ли что может присниться, наверное, лежал неудобно.
Но примерно через неделю, проезжая мимо метро «Щёлковская», вспомнил вдруг, что здесь рядом квартира, где мы писали сценарий. Как-то сам собой всплыл в памяти номер телефона. Набираю и слышу знакомый голос матери режиссера. Спрашиваю, как жизнь, как дела… Оказывается, ей ампутировали ногу! Вдобавок она очень плохо видит!..
Напросился в гости. Заехал в магазины, накупил продуктов. Звоню в дверь – открывает полуслепая женщина, на табуретке с колесиками. Посидели, поговорили, попили чая. Особенно растрогало то, что она, пока меня ждала, кое-как почистила и отварила большую картофелину.
На прощание сунул под подушку все деньги, которые у меня были. После этой встречи неоднократно посылал этой женщине продукты.
Прожила она недолго…
Видимо, все-таки бывают вещие сны. Но каждое утро заглядывать в сонники и истолковывать их, думаю, не стоит.
Что же касается написания сценариев, то постепенно, как говорится, набил руку. Сочинял сценарии документальных, научно-популярных фильмов на самые разные темы. Дети малые спят, а я на кухне стучу потихоньку на пишущей машинке часов до пяти. Подрабатывал очень неплохо по тем временам.
А потом меня позвали работать в Союзкинофонд. При Госкино СССР создали такое всесоюзное объединение. Директором стал мой знакомый, бывший заместитель директора «Центрнаучфильма». Именно он и предложил мне новую работу. А я действительно за три года в Министерстве просвещения немного заскучал. По сути, чиновничья должность. Прежде, бывало, на студии человека в галстуке увидишь, думаешь – с какой планеты он свалился? А в Минпросе ежедневно следовало надевать костюм и галстук. Официоз въедался постепенно в плоть и кровь.
И я решил уйти. Конечно, на меня начальник Главка был сильно обижен. Ведь он обещал в дальнейшем сделать меня своим замом. Ты, мол, только старайся, работай. А тут прихожу и говорю, что хочу все же вернуться в большое кино.
Перед этим у меня было уже собеседование с начальником Главного управления кинофикации и кинопроката Госкино СССР (сокращенно ГУКК). Поэтому спокойно распрощался с минпросовским начальником… История на этом, к сожалению, не закончилась.
Начальник ГУКК поехал меня утверждать в Госкино, а в это самое время в другом кинематографическом объединении директор разругался с замом. Каким-то образом у них возник «непримиримый конфликт». А этот зам многоопытный был, уважаемый всюду, отмеченный наградами, званиями и так далее. То есть у начальства Госкино возникает проблема.
В итоге начальнику ГУКК говорят:
– Подожди ты с этим парнем все-таки… Нам того пристроить надо!
Так и решили. А я-то в Минпросе уже все мосты сжег! Да и не хотелось возвращаться. Твердо решил, что буду работать в кино.
Мой несостоявшийся начальник предложил мне:
– Слушай, у меня есть должность рядового редактора в отделе дубляжа, но там зарплата – 150 рублей всего. Хочешь, поработай там пока? Что-нибудь постепенно придумается…
А в Министерстве просвещения я получал больше двухсот… И все-таки решил стать редактором.
Первое время сидел практически за пустым столом (так мало было там работы). Разве что ходил – отсматривал с утра до вечера кинокартины вместе с представителем отдела, который оформлял разрешительные удостоверения. Хотя мог и не ходить, делал это, как говорится, «на добровольных началах».
Только через год меня перевели в Госкино. Причем не в Союзкинофонд, а сразу – заместителем начальника отдела репертуарного планирования. Для молодого специалиста это было большим повышением. А значит, мой интуитивный выбор был правилен!
Вообще та ситуация с неожиданным понижением в должности подарила мне сразу несколько «уроков жизни». Вот один из них:
Регистрация брака. Сельский совет. Станция Волоколамская. 14 апреля 1979 года
Раньше, приходя домой с работы, я за ужином всё-всё, что случилось за день, подробненько своей жене рассказывал. Казалось бы, а что такого? Ведь все жены спрашивают: ну как день прошел?.. Я женился в 29 лет, моей избраннице тогда только исполнилось 20. То есть в житейском плане Елена была куда менее опытна. И когда возник у меня этот «провис» с Союзкинофондом, в общей компании один приятель стал надо мной подсмеиваться: вот, мол, какой интересный человек среди нас – взял и собственной рукой себе зарплату урезал на сотню.
Вижу, моей жене обидно это выслушивать, переживает…
Сделаю тут отступление. Для меня в ту пору идеалом были жены декабристов. Хотел полностью доверять супруге и жить так, чтобы она доверяла мне. Надо сказать, за сорок с лишним лет я ни разу не пожалел о своем выборе. Счастлив, что именно так сложилась моя семейная жизнь. И благодарен супруге за это!
Автор забирает супругу Елену и первенца Антона из роддома
Сыновья – Андрей (4 года) и Антон (9 лет)
Все эти годы работа стояла для меня на первом месте. Елена была вынуждена уйти из школы, где успешно преподавала русский и литературу, и сосредоточиться на воспитании детей. Сыновья выросли у нас прекрасные, честные и трудолюбивые. Я, конечно, принимал, как мог, участие в воспитании. Главное, внушал им принцип: никогда не врать. Всегда выполнять обещания! И сам старался подавать пример.
Вспоминаю случай. Мы жили тогда в Балашихе. Обычно я возвращался с работы поздно вечером. Как-то еду от метро «Щелковская» на последнем автобусе. И вдруг вспоминаю, что утром обещал младшему сыну купить шоколадку! Что делать? Все магазины закрыты, единственный вариант – киоски на трех вокзалах. Вышел из автобуса, доехал на метро до Комсомольской площади. Быстро купил шоколадку и, так как общественный транспорт уже закончил работу, еле-еле наскреб денег на такси. Вернулся домой ночью и положил обещанный гостинец спящему сыну под подушку. С утра его ждал сюрприз…
Вспоминаю и другой случай. По субботам мы с сыновьями, одному из которых тогда было лет 10, а другому – 5, ездили из Балашихи в Москву за продуктами. Как-то зашли в гастроном, где в рыбном отделе продавались живые карпы. Мне завернули одного покрупнее.
Счастливое семейство на пороге нового тысячелетия. Праздничный вечер в Доме кино
Семья на отдыхе
Когда вышли, младший сын спросил:
– А рыба так и будет живая?
Отвечаю, что можно попробовать. Была весна – почти весь снег растаял, только около деревьев оставался грязный лед. Я отколол несколько льдинок и положил в пакет с карпом.
Дома мы сразу набрали в ванну воды. И спасенный карп резво поплыл… Он прожил в этом бассейне четверо суток! Сыновья часто подходили, наблюдали, как он нарезает круги, сыпали ему хлебные крошки. Некомфортно было только супруге, которая не могла прополоскать белье и принять ванну. В конце концов она поставила вопрос ребром, сказав, что пора карпа использовать по назначению – почистить и зажарить. Сыновья сильно расстроились, младший заплакал.
Семья на работе (крайняя справа – сестра жены Вера)
Тогда я принял решение. Предложил детям одеться, положил карпа в пакет, мы вышли на улицу… Уже стемнело. Рядом протекала река Пехорка, еще замерзшая у берегов, но уже освободившаяся ото льда посередине. Я осторожно подошел по льду как можно ближе к темной воде и легким броском выпустил в нее живого карпа. Сыновья были счастливы! Жена тоже довольна. Когда мы вернулись, ванна уже блестела чистотой, отмытая ароматным шампунем.
Был и такой элемент воспитания. Когда старший сын перешел в выпускной класс, на каникулах я устроил его рабочим в Госфильмофонд, в отдел капитального строительства. Своего заместителя попросил нагружать нового сотрудника заданиями по полной программе. Вместе с другими рабочими сын целыми днями таскал кирпичи, месил цементный раствор, копал котлован под фундамент. По вечерам возвращался уставший от такой нагрузки. По окончании «трудового периода» ему выплатили небольшую зарплату. Спросил его:
– Как тебе думается, лучше работать головой или руками?
– Конечно, головой! – был ответ.
– Тогда учись хорошо и поступай в институт.
Так оно и случилось. Через пять лет подобное пришлось испытать и младшему. Немудрено, что он тоже выбрал работу головой. Стал студентом ВГИКа.
Вместе с тем я убежден, что опыт общения с рабочим людом привил моим сыновьям уважение к этим профессиям и пригодился в дальнейшем – когда оба стали руководителями коллективов. Первой записью в их трудовых книжках значится «рабочий».
Ещё до окончания киноинститута надо было думать, куда сыновья пойдут работать, как сложится их карьера. Понимая, что золотые прииски и нефтяные скважины вряд ли появятся в собственности нашей семьи, решил помочь им получить опыт в профессии. Ведь институт дает в основном теоретические знания, а умение работать по специальности быстрей приобретешь, когда занимаешься конкретным делом – съемками фильмов, организацией творческого процесса, реализацией готовых кинопроектов и многим другим. Поэтому я начал передавать сыновьям свой накопленный десятилетиями опыт, создав маленькую семейную кинофирму, в которой старший сын Антон стал директором, а супруга, окончив курсы, – бухгалтером. Целый год они работали с нулевыми достижениями, но потом пошли заказы и деньги за них. К окончанию вуза Антон уже имел опыт продюсера и сразу был приглашен на должность генерального директора солидной компании, производящей фильмы и телесериалы.
Через несколько лет этот путь повторил и младший сын Андрей. Сегодня сыновья – серьезные профессионалы в культурной отрасли. Как бы дальше ни сложилась их жизнь, с такими опытом и умением они всегда заработают. Нельзя не добавить, что они продолжили не только мое профессиональное дело, но и уже подарили нам с супругой 6 внуков и 3 внучки – весьма приумножив род Малышевых! Причем один из внуков, Степан, учится уже на 2-м курсе во ВГИКе, закрепляя тем самым за нашей семьей славное звание кинодинастии!
Автор с членами семьи во Французском посольстве во время награждения автора орденом. Слева направо – Ирина, супруга Андрея, сын Андрей, внуки Владислав, Степан, супруга Елена, сын Антон, его супруга Наталья
Но вернемся к ситуации с потерей в окладе. Больше всего меня расстраивало то, что жена была огорчена. После этого я раз и навсегда решил: не буду рассказывать близким ни о каких коллизиях своей карьеры, чтобы их не волновать. Так и повелось, на все вопросы отделываюсь общими словами. Позитивно, вежливо и ни о чем. Спасибо, мол, нормально, ничего особенного… Такой вот жизнь преподала «урок житейской мудрости».
Впрочем, не заставили себя ждать и другие уроки.
Буквально через пару месяцев, как начал я работать в Госкино, прохожу мимо Министерства просвещения… Вдруг подумалось: дай зайду, навещу сослуживцев, все-таки три года с ними работал, они ко мне, в сущности, очень хорошо относились… Что ж, зашел, проведал, иду по коридору назад, вижу – дверь в кабинет начальника открыта, он – за своим столом, никого больше.
Решил заглянуть – поприветствовать его, а заодно извиниться. Принял он меня неожиданно тепло. Поговорили, объяснились… Начальник прямо оттаял, заулыбался. Да и мне ощутимо легче стало – ведь я от этого человека три года видел только добро.
Но вот что интересно. С тех пор прошло буквально два-три месяца – и вдруг заболел мой первенец, годик ему был. Сильно простудился где-то, начал приступами задыхаться. Мы в Тучково тогда жили – а какие там врачи? Отвезли жену с сыном на скорой в Рузу… И я вспомнил вдруг, как мой бывший начальник, к которому летом мириться заходил, несколько раз при мне звонил главврачу областной больницы, просил помочь кому-то… Кинулся к нему: «Помогите! Сын тяжело заболел!» (Причем нисколько здесь не преувеличивал, чувствовал, что может быть самый печальный исход.) Вскоре профессор из московской больницы, «светило» по легочным делам, перезвонил сначала мне, потом – лечащему врачу в Рузу, расспросил обо всем, проконсультировал, фактически назначил курс лечения. Сказал, что, если будет ухудшение, он сам приедет…
И сын пошел на поправку. Когда он выздоровел и немного окреп, отправили его в подмосковный легочный санаторий на месяц. И тьфу-тьфу-тьфу – сорок лет уже прошло, сын здоровый, спортивный мужчина, отец шестерых детей. Тогда сужение трахеи, что ли, у него произошло после простуды.
Этот случай мне послужил еще одним поучительным «уроком жизни». Всегда, при любых разногласиях с людьми (в том числе с начальством и с подчиненными) следует быть сдержанным и осмотрительным в поступках и словах, никогда не доводить до конфликта, не давать волю эмоциям. А если уж не сдержался, наговорил сгоряча кому-то дерзостей и глупостей – поостынь: был неправ, пойди и извинись, восстанови человеческие отношения. И не для «перестраховки». Прежде всего для душевного равновесия – в себе и в другом человеке. То есть в людях, в мире.
И сыновьям, когда они только входили в профессию, я говорил: в аппаратных играх не бывает окончательных победителей. Иногда всё вроде бы «железно» и навечно решено, а малость подождешь, смотришь – снова всё переменилось. И еще не раз перевернется с ног на голову, и обратно.
Также в качестве яркой иллюстрации приходит на ум история, которая случилась со мной в самом начале 90-х. Тогда, возглавляя Госфильмофонд, я добился его отнесения к «особо ценным объектам культурного наследия России». Председатель Госкино, с утра услышав по радио, что Верховный Совет вынес постановление отнести Госфильмофонд к этой почетной категории, не на шутку рассердился. Ведь данное решение означало, что финансирование Госфильмофонда будет осуществляться напрямую из Минфина, а не через Госкино. По сути, это означало нашу независимость. Поэтому понравиться там это не могло.
А между тем Госфильмофонд – крупнейший киноархив мира. Со своим неоценимым наследием, с большим международным авторитетом. И вот он, с моей легкой руки, из-под «крыши» Госкино отчалил. Отныне директор фонда не был подчинен начальству Госкино и назначался председателем Правительства РФ. При этом зарплаты у наших сотрудников выросли на 50 процентов!
Конечно, кое-кто в Госкино был этим фактом сильно раздражен. На какое-то время контакты с ними прекратились… Проходит месяц. Думаю, дай-ка в Госкино заеду.
Приезжаю, захожу к председателю и после нескольких дежурных фраз напрямую ему говорю:
– А на что вы сердитесь? Вот посмотрите – Госкино получает на весь кинематограф разве что 20 процентов от необходимого бюджета, который вы у государства запрашиваете. А с нашим уходом с вас снята нагрузка хотя бы по Госфильмофонду. То есть вы не просто ничего здесь не теряете, а приобретаете скорее! По всем другим вопросам, смею вас заверить: пока я там работаю, а вы – председатель Госкино, всегда будем идти навстречу. Что ни посчитаете необходимым от Госфильмофонда получить, всегда получите. И вообще все вопросы решим. Никакого зазнайства после получения самостоятельности у меня нет. Мы с вами кинематографисты, давно в этой профессии, всегда поймем друг друга.
В этой доброжелательной, миролюбивой тональности и прошел весь разговор. Потом даже поужинали вместе.
И что бы вы думали? Через какие-то четыре месяца выходит новый закон, который обязывает каждую федеральную организацию внести в свой устав определенные изменения. Вся закавыка для нас была в том, что проект нового устава должен был направлять в правительство председатель Госкино. Тем самым он получал право вычеркнуть всю нашу самостоятельность.
Но, когда я приехал с этим видоизмененным уставом к председателю, он подписал его без лишних слов. Не приди я тогда с миротворческой миссией, не установи контакт – и через четыре месяца одним росчерком пера были бы сокрушены независимость и благополучие Госфильмофонда! Мало того что председатель Госкино вернул бы Госфильмофонд под свой контроль – там был бы назначен другой директор.
Подобные «уроки жизни» недвусмысленно говорят о том, что свою гордыню всегда следует обуздывать. Этот расхожий в России порыв: «Да плевал я на всех!» – ни к чему хорошему не приводит.
Вспоминается еще такой случай. В должности замначальника репертуарного отдела Госкино СССР мне приходилось вести административную работу – готовить всяческие документы, приказы, проекты постановлений… А кроме того, отвечать на письма трудящихся. На протяжении 7 лет необыкновенно пространные письма присылал нам один инженер из Свердловска. Раз в неделю получали от него послание страниц на двадцать. Например, такое: «Вчера я посмотрел американский фильм, а там еврейская актриса! Как вы могли допустить, чтобы такой фильм попал на советский экран?! Вы что, других серьезных лент ниоткуда уже не получаете?!» И еще двадцать страниц подобного бреда. Но мы были обязаны отвечать на все письма. В конце концов, повинность готовить ответ кинолюбителю из Свердловска была разделена между несколькими отделами. Неделю на его письма отвечал один сотрудник, вторую неделю – другой…
Разумеется, мы сделали в Свердловск запрос. Нам ответили, что автор писем давно под наблюдением психиатров, но не опасен для окружающих. Работает инженером. Пришлось снова отвечать на письма неопасного сумасшедшего. А попробуй не ответить! За это тогда сильно наказывали, вплоть до увольнения с работы. Шел 1983 год, период «развитого социализма», никакой горбачевской перестройкой пока и не веяло. Но как-то, когда в очередной раз до меня дошла очередь отвечать инженеру, подумалось – ну задолбал, и так много работы! – сунул письмо в нижний ящик стола и забыл про него. Вроде бы ничего – тишина… Месяца четыре прошло, но вот иду от метро на работу, летний день такой хороший, солнышко, настроение отличное… и вдруг вспоминаю про это письмо. То есть вспоминаю, что так и не ответил. Придя на работу, сразу письмо нахожу, буквально за 15 минут (чистая импровизация!) накатываю ответ на страницу. Завершаю благодарностью кинолюбителю за столь внимательное отношение: мол, ваши предложения и замечания, конечно, будут учтены, желаем вам успехов и того-сего… Запечатываю в конверт, отправляю.
Проходит день, приезжает из Госкино начальник Главка, сразу вызывает меня. Он уже навел справки, кто должен был на письмо инженера ответить. Выясняется, что этот товарищ, не получая от нас долго ответа, настрочил письмо в ЦК КПСС, те, в свою очередь, сделали запрос председателю Госкино СССР. А тот уже поинтересовался у нашего начальника Главка: что у вас там за ерунда?!
Хоть это и покажется сегодня кому-то смешным, но так было! Если ты готовишь справку в ЦК и пропустил букву или ошибся с падежами, мог вылететь с работы моментально за невольную описку. Вот почему меня сегодня просто умиляет, когда мне поступают иногда послания, где путают отчество или неправильно указывают должность. Я думаю: ребята, ну откуда же вы беретесь, такие дурачки? Подаете письмо с просьбой – неужели вам совсем неважно, какое оно произведет впечатление? Ладно, такие, как я, улыбнутся и все-таки вникнут в ваш вопрос, а какой-то чуть более нервный, придирчивый или спесивый начальник это письмо сразу выбросит. «Если просителям лень даже узнать, как меня зовут и как грамотно звучит моя должность, мне-то зачем на них тратить время? Тем более что сразу видно – люди безответственные, легкомысленные». И эта логика вполне понятна.
Поэтому нас муштровали, будь здоров. Прежде чем отправить справку в ЦК, ее нужно было завизировать у замначальника отдела, потом – у начальника отдела, затем – у замначальника Главка. То есть несколько раз эта справка редактировалась, буквально вылизывалась, потом поступала к начальнику Главка, и только после этого ее везли к зампреду.
В итоге начальник Главка говорит мне:
– Слушай, что за проблема у тебя с тем психом из Свердловска? Запрос из ЦК пришел, срочно ответь!
Говорю:
– Я ответил.
– Как ответил?
– Как на духу, ответил!
– Вот как… Ну-ка, напиши об этом справку и к ней приложи копию твоего ответа!
Тут же пишу, что на письмо из Свердловска мной дан ответ и копию ответа прилагаю. Единственное, в чем слукавил, – не проставил число… И всё прокатило. Меня не уволили, даже выговора не получил, но из этого случая вынес очередной урок: если вдруг ни с того ни с сего, беспричинно, казалось бы, в твою голову приходит какой-то сигнал, даже не связанный с тем, чем ты сегодня занимаешься, – нельзя от него отмахиваться. Я еще неоднократно в этом убеждался. И старался своевременно на эти сигналы реагировать.
Уверен, подобная интуиция есть у каждого. Но не все и не всегда принимают ее во внимание. Вот и у меня однажды случилась промашка.
Середина 80-х. В составе делегации от Госкино СССР должен был вылететь в Северную Корею для покупки бессмертных шедевров северокорейского кино. Но перед самым вылетом заболел ангиной. Причем заболел очень сильно. Температура от 39 до 40 держалась. Позвонил коллегам, предупредил, что лететь не смогу. На что мне ответили: «Если ты не полетишь, то больше тебя в состав заграничных делегаций включать не будут. Потому что сгорит билет, на который потрачена валюта. И твоя карьера во многом будет закончена».
Жена начала делать уколы, сбивать температуру. Горло болело адски, практически не мог ни глотать, ни толком говорить. К вечеру удалось сбить температуру до 37°. Тем не менее понимал: лететь невозможно, очень рискованно. Решил, пока нет особо высокой температуры, съездить на такси в аэропорт и отдать билет коллегам. Перед самым выездом, когда такси уже было заказано, температура снова поднялась выше 39, и я сказал жене: «Срочно делай мне очередной укол!» Сначала она возражала, понимая, как это опасно, но все-таки взяла новую ампулу. От волнения согнула иглу, только со второй попытки укол сделала.
Минут через сорок температура снизилась, и я сел в такси. Надо сказать, от Балашихи до Шереметьева – не ближний свет… В аэропорту, найдя своих, сразу начал объяснять старшему группы, что уже сильно разболелся и, к сожалению, лететь не могу… На что он резонно возразил:
– Уж коли ты доехал до аэропорта, глупо поворачивать на полдороге! Подумай сам, сейчас ты будешь возвращаться часа три, а это почти половина пути до Кореи. Давай собери волю в кулак, полетим!
Проявив не столько волю, сколько слабоволие (как понимаю теперь), поднялся на борт самолета. Упав в кресло, сразу попросил стюардессу принести теплого чая с лимоном. Так и «гонял чаи» всю дорогу…
Прилетели в Пхеньян только утром. Нас поселили в шикарный отель на каком-то острове, специально построенный для иностранных делегаций, покормили. Всем предложили отдохнуть с дороги. Как только старший нашей группы сообщил им о моей болезни, принесли каких-то корейских лекарств, в виде шариков (видимо, что-то из трав), и я принялся их глотать. Таким образом, день продержался. Под вечер, когда мы расстались и разошлись по своим номерам, надо сказать, очень роскошным, опять проглотил перед сном очередной шарик и лег в кровать…
Но буквально часа через три, в середине ночи, проснулся – горло болело ужасно, сглотнуть было почти невозможно, я весь горел… В комнате было не то чтобы темно – шторы не задернуты, стоял такой серый полумрак…
И вот лежу на огромной кровати, метра три в ширину, с открытыми глазами. Немножко приподнялся на подушке, прислонившись к спинке. Вдруг (причем я всё прекрасно сознаю) отворяется дверь, входят по трое двумя рядами женщины – все в длинных темно-коричневых платьях с белыми воротничками и в заостренных белых головных уборах. Наверно, в каких-то иностранных фильмах таких видел, поэтому сразу понял, что это католические монахини. Вошли они с зажженными свечами в руках, комната наполнилась их заунывным пением. Три монашки сели на кровать с одного края, три – с другого. И старшая их группы сказала: «Сейчас мы будем тебя отпевать».
Начинаю понимать, что это, видимо, последние минуты моей жизни. Готов поклясться – это был не сон и не мираж. Даю сто процентов! Я видел отчетливо все детали комнаты, чувствовал запах свечного воска. Даже для проверки ущипнул себя…
Монашки продолжают петь, а у меня – одна мысль: если они свой псалом допоют, отойду в мир иной. Собравшись с последними силами, всем напряжением воли, перекатываюсь по кровати и сползаю на пол. Встаю на колени, начинаю молиться (хотя и не знал тогда ни одной молитвы – как-никак был коммунистом). Тем не менее своими словами, как получается, обращаюсь к Господу и умоляю, чтобы Он исцелил меня, оставил в живых. Чудесное дело! Как только я начал молиться, монашки исчезли… Завершив молитву, вскарабкался на кровать и провалился в забытье.
Утром проснулся весь мокрый от пота, чувствуя себя вполне здоровым. Глотнул – абсолютно нормальное горло. Очевидно, тот нарыв в гортани, который мучил меня, ночью лопнул, сразу стало легче. Температура упала, осталась только слабость… Пять дней, что мы там пробыли, я уже активно работал, отсматривал корейские кинокартины, участвовал во всех обсуждениях, ездил на экскурсии и благополучно вернулся домой.
Если кто-то из скептиков или записных циников скажет, что всё это я выдумал или увидел в бреду, уверяю: это было реальностью! Вообще, думается, в жизни каждого происходили подобные случаи. Не часто, конечно, может быть, два или три раза за всю жизнь, но наверняка происходили. Эти моменты труднообъяснимы с точки зрения сегодняшних научных знаний… Почему бы не предположить, что существует и другой мир, до осознания которого нам еще предстоит дорасти.
Но, как говорил Генрих Гейне, «предоставим небо ангелам, а сами обратимся к земле». Вот и мы вернемся на перестроечную советскую землю 1985-го, которую уже возглавил Михаил Сергеевич Горбачев, а стало быть, спасения советской стране не было. Впрочем, все мы этого еще не знали.
После поездки в Северную Корею меня стали регулярно посылать на закупки фильмов и в другие соцстраны. Помню, прилетела наша небольшая делегация из трех человек в Варшаву.
Обычно руководителем в таких командировках назначали зампреда Госкино, а в этот раз он по каким-то причинам полететь не смог. Вместо него направили главного инженера Главка, который хорошо разбирался в технике, но отнюдь не в киноискусстве. Отсмотрели с десяток польских картин и ничего интересного для проката в СССР не отобрали. Была, правда, одна увлекательная комедийная лента под названием «Сексмиссия». Прекрасные актеры, много красивых девушек, легкий юмор…
Но название! Посоветовались втроем вечером в номере и все-таки уговорили руководителя подписать протокол закупки. По правилам о результатах необходимо было доложить в российское посольство. Зашли к советнику по культуре. Встретил он нас показательно радушно, угостил чаем, сам закурил: «Ну, рассказывайте, что купили». Наш главный инженер начинает перечислять названия, доходит до «Сексмиссии»… советник застывает, молча докуривает сигарету, от нее прикуривает другую. Слова вымолвить не может, заклинило. Видно, просчитывает, когда его уволят за недосмотр. Тут я нарушаю тишину:
На встрече с младшим сыном короля Югославии (в центре), вернувшимся из Англии на родину, и директором югославского киноархива. Белград, начало 90-х
– Да вы не волнуйтесь. В договоре написано, что в соответствии с требованиями советского проката мы имеем право внести в оригинал изменения. Поэтому название будет другое, и вырежем пару диссидентских фрагментов…
Представитель посольства выдохнул, расслабился и дружелюбно, с обворожительной улыбкой произнес:
– Ну что ж!.. «Сексмиссия» так «Секмиссия»!
Картина в нашем прокате вышла под названием «Новые амазонки», собрала в прокате 40 миллионов зрителей и помогла выполнить план по сборам. Конечно, мы рисковали попасть под каток. Помогло то, что уже наступила перестройка.
Сейчас нет-нет да и покажут эту ленту по телевидению в оригинале…
Вообще в те перестроечные годы было множество курьезных случаев.
Так, Горбачев по всей стране объявил борьбу с пьянством – и практически каждый начальник считал своим долгом проявить инициативу «на этом фронте». Игрались смешные безалкогольные свадьбы, на банкетах официанты разносили по столам коньяк, виски и вино в чайниках. Гости степенно маленькими глотками прихлебывали из чашек крепкие напитки.
В кино были свои забавы. Создали комиссию, которая вынесла вердикт о необходимости вырезать из фильмов эпизоды с употреблением алкоголя. В список попало более ста картин, в том числе и «Судьба человека», где в одном из эпизодов главный герой, находясь в концлагере, выпивает перед немецкими офицерами несколько стаканов водки, не закусывая.
Во все прокатные конторы Советского Союза были разосланы разрешительные удостоверения с требованием покромсать пленочные копии.
Вспоминаю и другой случай. Режиссер Михаил Швейцер снял в 1987 году художественный фильм «Крейцерова соната» по произведению Л.Н. Толстого. Все бы ничего, только в одном из эпизодов главный герой называет героиню б…дью! Мат на экране! А что начальству делать? Ведь цензуру отменили! Попробовали уговорить режиссера – тот ни в какую. Причем, его отказ был весьма аргументирован: Швейцер предъявил дореволюционные издания Льва Николаевича, в одном из которых было напечатано «бл…», в другом, правда, – «шлюха», но первое явно художественнее. Пришлось выпускать порядка тысячи копий картины по стране с этим сочным словом. Естественно, через месяц в ЦК КПСС посыпались письма возмущенных зрителей. Мол, классику матом опошляют.
Кое-как убедили Швейцера – он согласился на замену. И вновь заказывается на копировальной фабрике тысяча переозвученных фрагментов со «шлюхой» и рассылается кинопрокатным конторам с сопроводительным прокатным удостоверением. В нем дается указание вырезать из копий фрагменты со словом «бл…» и заменить на новые, с более нейтральной лексикой.
Прошло ещё три месяца, картину зритель смотрит неактивно. Швейцер в письме в ЦК объясняет это тем, что слово «шлюха» в центральном эпизоде эмоционально не воспринимается и требует восстановить первоначальный вариант. Во избежание публичного скандала чиновники соглашаются. Опять печатаются новые фрагменты, рассылаются для замены на места вместе с прокатными удостоверениями. К этому времени фильм уже практически показали кинотеатры всей страны, одни со словом «бл…», другие – со «шлюхой».
Так что перестройка коснулась всех!
С однокурсниками – слушателями Высшей партийной школы, факультет журналистики. Автор – второй справа. 1987
С 1985 по 1987 год я отучился в ВПШ (Высшей партийной школе) при ЦК КПСС на факультете партийной журналистики. Любопытно, как там оказался. Новый начальник Главка приехал к нам из Белоруссии. Бывший директор киностудии «Беларусьфильм». Хороший мужик, ни малейшего чванства, в обращении очень простой (хотя в таких чинах и с такими наградами, что будь здоров!). Ко мне и к моему начальнику отдела по-товарищески относился… Как-то приезжает и рассказывает:
– Госкино получило разнарядку – направить трех человек в Высшую партийную школу. Кандидатам должно быть не более 35 лет, – и кивает на меня: – Тебе как раз 35. Поступай.
Отвечаю:
– Да вы что? У меня двое детей.
А он так спокойно:
– Слушай, ты съезди – узнай для начала, какие условия? Во-первых, там, говорят, зарплата сохраняется. И вообще, не для печати говорю: наступают какие-то мутные времена.
А он был опытный партиец, опасность чуял за версту.
– Поверь, Володя, – говорит, – лучше тебе отсидеться там. Я, по крайней мере, настоятельно советую.
Что ж, отправился я в ВПШ, всё разузнал. Действительно, среднюю зарплату на время обучения сохраняют. Даже с премией. Мало того, поскольку я жил в Балашихе, хотя это и ближнее Подмосковье, мог быть причислен к иногородним и получить место в общежитии. А это двухкомнатная квартира с городским телефоном. Конечно, чего не пойти, тем более когда-то сам хотел поступить на журналистику…
Заканчивал я ВПШ уже заочно. Причиной этому был тот же начальник Главка. В 1987-м он мне сказал:
– Знаешь, у меня уходит руководитель отдела по контролю за репертуаром. Должность ответственная, с идеологией связанная. А ты как раз партийную школу заканчиваешь. Так что милости просим – давай возвращайся.
Этим отделом выдавались так называемые «разрешительные удостоверения» на фильмы для показа во всех кинотеатрах страны. Некоторые картины, по особым причинам, такие разрешения не получали.
Не назвал бы эту работу интересной, но в чем-то для меня она была полезна: приходилось смотреть по 3–4 художественных фильма в день. И в течение нескольких лет я насмотрелся столько – от неумелых, занудных, «идеологически выдержанных» картин до шедевральных, что при просмотре очередной киноленты в памяти сразу выскакивало 5—10 аналогов. А так как советская киносеть была постоянной по количеству кинотеатров, вкусы зрителей были стабильны (и вся жизнь была очень стабильна, в сущности), то я очень легко мог предугадать, сколько тот или иной фильм соберет в прокате зрителей и денег. Впоследствии мне это очень пригодилось в жизни.
Еще помогло то, что старшие товарищи в Главке частенько собирались после работы в комнате, ставили бутылочку (в шкаф, чтобы не на виду была!), закуску нехитрую, расставляли шахматы и вечеряли. Я в этих посиделках принимал участие, только в шахматы не играл. Занимался другим, куда более любопытным для меня делом. В Главке сохранились огромные бухгалтерские книги начиная с 1935 года с результатами проката по каждому фильму – каким количеством копий выпускался, в каком месяце, сколько зрителей собрал. И вот я эти фолианты изучал… Например, мне было интересно, зависят ли сборы от того, в каком месяце фильм выпущен. Чтобы ответить на этот вопрос, выбирал по 10 фильмов примерно одного зрительского потенциала, но выпущенных в разные месяцы. Чертил график – и всё выстраивалось в четкую закономерность. Получалось: если фильм из этой группы выпускался в марте, то он собирал на 25–30 процентов больше, чем собрал бы в апреле или июне.
Проанализировал причины и понял: март – это и каникулы школьные, и Международный женский день. То есть посещаемость кинотеатров повышалась. А вот апрель – день рождения Ленина. Поэтому не разрешалось показывать что-либо «легковесное», то есть комедийное или приключенческое, а тем более иностранное, – как раз то, что любил народ. В апреле преобладали фильмы «коммунистической идеологии», об «этапах большого пути» верных ленинцев или непосредственно Владимира Ильича. Зритель 70—80-х на эти фильмы почти не ходил. Плюс в наших южных республиках начиналась посевная. Там зритель был уже в поле.
На майские праздники продолжалось снижение посещаемости кинотеатров. Народ разъезжался по дачам, родительским деревням. А посевная шла уже полным ходом и в средней полосе России.
Летом – понятное дело – все разъезжались в отпуска: кто – на море, на юга, кто в деревни, на дачи, в туристические поездки. Крупные города, которые приносили до 90 процентов сборов, пустели. Только в сентябре зритель возвращался в кинотеатры. Потом мощный всплеск посещаемости в январе – новогодние праздники и двухнедельные школьные каникулы делали свое дело. Ровные, неплохие сборы показывал февраль, потом – мартовский всплеск, о котором я уже говорил, потом вновь – резкий спад.
В итоге у меня сформировался алгоритм предсказания зрительского интереса. В конце 80-х, когда началась эпоха продюсерского, рыночного кино, но еще оставалась постоянная сеть кинопроката (СССР еще не развалился), ко мне начали обращаться за консультацией частные производственные и прокатные кинокомпании. Даже руководители банков звонили, принимая решения о кредитах на производство отечественных фильмов либо о покупке зарубежных. В своих прогнозах я ошибался максимум на 3–5 процентов. Тут мне и пригодился опыт «профессионального любопытства»!
Помню, как-то приехал начальник Главка и говорит:
– Слушай, был сейчас в ЦК и получил задание… Там всех раздражает уже формулировка «разрешительное удостоверение», которое мы выдаем всем фильмам. Мол, цензуру отменили, а все равно что-то «разрешаем». Значит, что-то и не разрешаем до сих пор, так получается? Надо подумать над формулировкой.
Ушел я «думать» и вернулся буквально через десять минут. Говорю:
– Предлагаю вместо разрешительного назвать «прокатное удостоверение».
Он хмурится:
– Что это еще за «прокатное»?
– А это значит, – отвечаю, – мы присваиваем фильму номер и он официально может прокатываться в кинотеатрах страны. Это уже не разрешение наше, а выпуск в прокат за таким-то номером.
Начальник Главка доложил наверх, там утвердили мою формулировку. Она сохраняется в системе нашего кинематографа до сих пор, пережила множество киноначальников. «Прокатное удостоверение» сопровождает выпуск и все договоры о покупке (или покупке показов) всех без исключения кинокартин. Признаться, до сих пор с улыбкой вспоминаю иногда, что именно я автор этой формулировки.
После ВПШ меня частенько стали назначать в бригады по проверкам работы кинопроката страны, то рядовым членом этих комиссий, а то и руководителем. Особенно вспоминается одна командировка…
Армянские кинопрокатчики времен перестройки, уже почувствовав, что центральная власть ослабла, стали выполнять годовой план прокатных сборов на 60 %. Хотя раньше они справлялись с планом на все 100. Вот из Москвы к ним и направили комиссию, меня назначили ее руководителем. Встретившие нас сотрудники армянского Госкино в один голос начали сетовать: «Сборы падают! Никто уже в кино почти не ходит!»
Но вот зашли в центральный кинотеатр, директор провел по фойе, по залам, потом сели обедать в его кабинете. После нескольких рюмок коньяку он стал более словоохотлив и ненароком поведал, что, когда после Московского кинофестиваля прислали итальянскую картину, в которой был кадр обнаженной актрисы со спины, кинотеатр неделю не мог вместить всех желающих.
– Представляете?! – темпераментно рассказывал директор. – Билеты прямо рвали с рук. Некоторые из-за этого кадра по шесть раз на фильм сходили!..
Слушая, про себя я улыбался: а вы говорите, ребята, в кино у вас не ходят.
Буквально за день до отъезда в моем гостиничном номере раздался телефонный звонок:
– Мне надо с вами встретиться, – суховато сообщил мужской голос. – Я – бывший замдиректора кинотеатра «Москва».
А это был крупнейший кинотеатр в Ереване. Отвечаю:
– Не уполномочен проводить такие встречи.
Тот настаивает:
– Если не придете, напишу в Госкино СССР, что вы отказались принять мой сигнал.
– Ну хорошо, – говорю. – Заходите.
– Нет, выйдите из гостиницы, пройдете 200 метров направо, повернете в переулок, увидите «Победу» со шторками, садитесь на заднее сиденье, я буду там вас ждать.
Что ж, выполняю все его рекомендации, открываю дверцу автомобиля – там уже восседает седовласый мужчина с портфелем. Сажусь рядом, и бывший замдиректора кинотеатра начинает рассказывать, как в системе армянского кинопроката безбожно воруют.
Поначалу я недоумевал. Спрашиваю:
– А как воруют? Билеты же государственные. Сколько продано, столько денег и должно быть в кассе…
Но мой собеседник открыл мне глаза:
– Все очень просто! Как только хороший фильм, кассирша за пять минут до начала сеанса (а самая масса прет именно за пять минут) закрывает окошко – мол, ей надо срочно в туалет. Тут уже третий звонок раздается, все начинают волноваться! Как же – кино начинается! Контролерша говорит: «Видите, коробка стоит? Вы деньги бросайте туда, кассирша вернется, я ей отдам, а билеты порвем. Проходите в зал и садитесь с пятого по десятый ряд на любое место!» Эти ряды специально оставляли свободными, а деньги в коробке распределялись между персоналом, за сто мест – директору, за пятьдесят – заму, и так далее, вплоть до уборщицы, которой полагался кэш за два места, чтобы не стучала. То есть все в кинотеатре имели левак.
– Был как-то я на семинаре в Тбилиси, – продолжил рассказ мой сосед. – Вот там люди работают честно!
Спрашиваю:
– Как это честно?
– А так, – отвечает, – до 29-го числа каждого месяца выполняют план, и только два дня работают потом на себя!
О поездках московских комиссий в Грузию у нас тогда ходили легенды. Помню, коллеги рассказывали, что уже у трапа самолета их встречали республиканские киноруководители и девушки в национальных костюмах, подающие каждому гостю по рогу вина. Здесь же у трапа начинались тосты, дальше – по нарастающей, везли прямо с аэродрома в ресторан… и только к часу ночи доставляли в гостиницу. Не успевали проверяющие отоспаться, как в 6 утра – стук в дверь, на пороге возникал начальник кинопроката с бутылкой коньяка и рюмками на подносе: «С добрым утром!»
Так пролетала вся командировка. Конечно, толком ничего не проверишь и не напишешь, если сплошные застолья. Эта схема была принимающей стороной отработана годами!..
Однажды москвичей после проверки доставили к поезду, где на перроне уже был накрыт длинный стол. Прощальные тосты, рога с вином, «пей до дна»! И чачу им в эти рога подливали, и коньячком вразбивку потчевали. И так от этой мешанины ребята устали, что их под руки уже заводили в купе, а там они рухнули на спальные места – отключились. Поутру проснулись, смотрят – бочка стоит между полками, пузатая, большая. Крышечку открыли – полная вина! По тем временам – серьезное богатство!
Выпили, конечно, по дороге. Уже на подъезде к Москве начали бочку помалу выкатывать в дверь, ан бочка не проходит! Попробовали и в окно, тоже не получается! Как бочка попала в вагон – просто загадка!..
Что делать?! Жалко ребятам вино оставлять. Поезд к перрону подъехал, они из купе и не выходят. Явился проводник, пытается выпроводить – они ни в какую! «Не выйдем, – говорят, – без своего имущества!» Так и уехали в тупик. Один из них до телефона-автомата добежал (мобильников-то еще не было), другу позвонил. Тот приехал на своей машине, у него был шланг, просунул в окно и всю бочку перекачали в подручные емкости. Вино не пропало!
Потом, конечно, связались с коллегами из Грузии, спросили – как же это волшебство устроили? Оказалось, пока на перроне шумело прощальное застолье, пришел бондарь с досками и кольцами, прямо в купе собрал бочку. Через шланг ее наполнили вином. Такой вот грузинский сюрприз.
Но вернемся к нашей проверке. Тогда сразу развезли нас по районам. Один проверяющий (нас 5 человек) попал на свадьбу сына местного киномеханика! Три дня не мог выехать. Ему говорили: дождь размыл дороги, придется подождать!.. Вывезли его только в последний день нашей командировки, развеселого, хотя и притомленного.
В нашей команде был сотрудник, имевший большой опыт проверок. Он мне посоветовал:
– Завтра состоится итоговое совещание всех прокатчиков республики с твоим докладом. Ты должен очень жестко рассказать обо всех недостатках! Раскритиковать работу всех местных руководителей! Заявить, что положение дел – самое плачевное.
– Да что вы? – отвечаю. – Как-то неудобно. Люди нас встретили с таким уважением, столько внимания нам уделили, душевного тепла, так щедро угощали… А мы в одночасье испортим им жизнь?
– Ты не дослушал! – ответил мой коллега. – В ЦК Армении уже доложишь по другому – мол, в целом всё нормально. Но, если здесь не выступить с критикой, следом за нами тут же пойдут «заявления трудящихся» – приехали, дескать, из столицы, только пировали здесь да выпивали, снюхались, конечно, с местным руководством… В результате нам в Москве не поздоровится.
Вот такую мудрость от него я получил, сделал всё именно так, как он советовал – в итоге и гостеприимных прокатчиков не уволили, и мы остались на прежних местах. А вскоре Советский Союз развалился, пришла рыночная экономика, и ни о каких плановых показателях речи уже не заходило.
Был и такой случай. В Киргизии нас повезли не в ресторан, а в горы. Видимо, решили усладить наши взоры местной экзотикой. Прямо на середине пологой горы, словно устланной зеленым ковром, развели костер, зарезали барана… А неподалеку были вбиты четыре кола, обтянутые бумагой – туалет для московских гостей. И вот сидим, выпиваем, дикая природа – кажется, всё замечательно. Наш главный инженер, грузный мужик, сидел-сидел, обильно угощался и первым пошел по нужде. Вернувшись, сидит дальше, выпивает, и… вдруг заерзал. Встает, начинает взад-вперед ходить, а потом – кругами бегать по поляне. Все всполошились: что такое?!..
Оказывается, киргизы для московских гостей нарезали квадратики крафтовой бумаги из мешков, в которых прежде хранились химические удобрения, и наш товарищ этой бумагой воспользовался! Конечно, у него там защипало будь здоров!.. Мы, поливая водой из бутылок, долго промывали ему «очаг поражения»!
Потом киргизы объяснили нам, что в этой импровизированной уборной лежали еще глиняные комочки, которыми они пользуются обычно. А бумагу привезли так, для приличия – из соседнего колхоза. Туалетная бумага была в те времена дефицит. Но киргизы нам решили показать, что и они – люди культурные…
Ездили мы с проверками кинопрокатных организаций и по России. Как-то отправились в Новосибирскую область. Дело было зимой. Провели проверку, потом – официальное совещание, на котором присутствовал первый секретарь обкома КПСС, после чего по обычаю вечером он устроил банкет.
В отдельном зальчике село нас человек пятнадцать за длинный стол, во главе – первый секретарь обкома. Естественно, с мороза сразу выпили немножко, быстро разговорились. Тут и секретарь расслабился – уже неофициальная обстановка, вдруг берет граненый стакан, наполняет водкой до краев, а вместо тоста произносит:
– Всё-таки вы, москвичи, слабенький народ, мы, сибиряки, – другое дело! У нас и морозы крепчайшие, и выпиваем как настоящие мужики!
После чего стакан водки выпивает залпом. Понятно, возникает пауза – кто-то восхищается, особенно его подчиненные. Тогда встает один из наших, симпатичный мужик средних лет. Под метр девяносто ростом, Анатолием звать, помню. На столе стояла вазочка с искусственными цветами, этакий крупный узорный стакан из тонкого стекла. Анатолий берет этот «стаканчик» молча, вынимает из него букет, подходит к большому горшку с фикусом, выливает в него воду из вазы, возвращается – все с удивлением на него смотрят. Так же молча со стола берет бутылку водки, выливает в вазочку (почти вся бутылка вошла!) и выпивает без малейшей остановки! Только тогда говорит:
– А вот так мы, москвичи, пьем.
Таким образом, наша делегация не ударила в грязь лицом. И не мудрено, в эти бригады отбирали проверенных и закаленных товарищей. Надо сказать, потом Анатолий своими ногами дошел до гостиницы, никто ему не помогал.
Завершая рассказ об этих приключениях во время проверок, вспомню еще о поездке в одну из наших южных областей. Тогда был я уже замминистра культуры. После официальных мероприятий глава региона пригласил нас в свой дом, стоявший на берегу красивого морского залива, причем большой балкон, метров сорок квадратных, как бы парил над морем, сваи уходили прямо в воду.
Естественно, прекрасная закуска – рыба, раки… Стол ломился. Все сразу стали выпивать, а у меня, как на грех, – никакого настроения. Помню, не выспался в тот день, просто хочется быстрей домой. Отвечал всем предлагающим спиртное:
– Ребята, выпивайте сами. Могу, конечно, поддержать компанию, но только слегка, по чуть-чуть.
Тогда глава региона провозглашает:
– Тост контрольный! За нашего Президента пьем до дна!
Понимаю, это специальная уловка для меня. Конечно, возмутился внутренне, а вслух говорю:
– Ах так? Ну что ж, теперь, ребята, давайте – кто кого!
Было тогда выпито много – по литру, наверное. Один из замов этого начальника даже упал лицом в салат. Ну а мы – люди тренированные, мило поговорили и спокойно разъехались.