После этих неудачных выборов прошло два месяца, и меня вызвали к председателю Госкино СССР, который начал разговор так:
– Скоропостижно скончался директор Госфильмофонда. Да ты, наверно, знаешь. Никого из местных и из центрального аппарата на эту должность подобрать не смогли. Коллектив там сложный, 600 человек. Да еще и в Белых Столбах. Это вам не Москва. А ты, я думаю, подойдешь. Как раз в подмосковном поселке родился… Так что общий язык с народом найти сможешь. В общем, готов приказ о назначении тебя директором Госфильмофонда. Но я его не подпишу, пока они тебя не выберут. Сам знаешь, сейчас демократия. Если боишься баллотироваться, я приказ сейчас порву.
Конечно же, это задело меня за живое. Говорю:
– Трусом никогда не был. Давайте поеду! Но хочу предупредить, в Подмосковье москвичей, да еще и чиновников, не очень жалуют.
И в компании двух ответственных работников кинокомитета отправился я в Белые Столбы.
Серый мартовский день 1990 года, вдоль дороги тает снег. И чем ближе к Госфильмофонду, тем хуже мое настроение. Еду и думаю: «Ёлки-моталки, я же двадцать лет выбирался из захолустья, у меня интересная работа. И опять меня несет в какую-то деревню. Разве сравнишь работу в этом поселении с центровой московской жизнью?.. Еще и теряю сто рублей зарплаты».
Когда рассказал матери, та только руками всплеснула: «Что ты, сынок? Сейчас твой начальник – хороший друг, и заработок у тебя прекрасный, и квартира рядышком с Москвой… Ну куда ты? Зачем?»
Действительно, с детства я помнил, как в нашем поселке Ново-Петровское бабки на лавочках судачили про какого-нибудь мужика: «Сопьется – сошлют его в сумасшедший дом в Белые Столбы!» Правда, как потом оказалось, эта психбольница располагалась на станции Столбовой, на 20–30 километров дальше. Но Александр Галич перепутал и спел: «И отправился я в Белые Столбы / На братана да на психов поглядеть…» В общем, с его легкой руки «попасть в Белые Столбы» было расхожей угрозой. А я добровольно туда – чудеса!
Приехали мы. Коллектив не маленький – 600 человек, как уже говорилось. Госфильмофонд – это ведь не только склады с пленкой. Там еще и реставрация, тиражирование, сильная производственная база. Встречает нас руководящий состав Фонда: пошли, мол, в кабинете до выборов посидим. Да нет, – говорю им, – давайте-ка лучше пройдем по цехам, с работниками познакомимся…
Так как я «подмосковник», то быстро нашел со всеми в цехах общий язык. Понятные, как будто с детства знакомые люди, знакомые разговоры, ясная простая атмосфера… Тем не менее на собрании меня мурыжили часа четыре, «выбирали». Трудность была в том, что они хотели услышать, как им наобещают «золотые горы», а я считал непорядочным врать ради того, чтобы выбрали. Пел одну песню: «Знаю, как на тиражировании зарабатывать, у меня хорошие контакты, но придется потрудиться».
Помню, заходим в один из цехов, там дверь перекосило, неплотно закрывается, и ручки обмотаны с двух сторон грязной марлей, чтобы не отходила. Я говорю: «Понимаете, много чего зависит от нас самих! Ну разве трудно – набоечку сделать на дверь? А вы тряпкой обмотали и довольны!»
Конечно, психологическое состояние у людей бы-ло тяжелым. Пятнадцать лет здесь не повышали заработной платы. Уникальные специалисты получали по 70–80 рублей, на уровне уборщицы. К тому же начинались перебои с выплатами даже этого небольшого жалованья.
Надо сказать, пытала меня в основном «верхушка» Госфильмофонда. Видимо, боялись, что «новая метла» начнет их выметать. Вопрос за вопросом, и все хотят, чтобы были обещанные блага прямо здесь и сейчас, а я гну свое – будем вместе напрягаться, будут и блага. Наконец поднимается какой-то рабочий и говорит: «Столько лет не могут нам наладить жизнь! Может, этот хоть чего-то сделает. Давайте голосовать!» А там людей сотни четыре, наверно. И все – кроме двух воздержавшихся – голосуют за.
Какой-то особой радости, что меня избрали, не было. Вышел я с собрания несколько опустошенным, еще не сознавая, что моя жизнь и жизнь моей семьи с этой поры резко поменяются.
Несмотря на все сбои и бедствия в жизни страны, вскоре началось возрождение Госфильмофонда. Думается, опыт сельской жизни мне на этом месте очень пригодился. Ведь в Москве после работы как: все разошлись, и каждый зажил своей жизнью. А там пятиэтажки, где живут работники Госфильмофонда, стоят вблизи рабочих корпусов, кто-то и в частном секторе живет, но тоже рядышком. И дома, как на работе, постоянно люди пересекаются. Мало того, все работники друг другу – кто брат, кто сват, кто кум.
Помню, собирал на оперативки человек по двадцать начальников цехов. Начинаешь кого-нибудь критиковать и глядишь – все замкнулись, никто не поддерживает. Потом спросишь помощника: «Что начальник-то цеха сидел как воды в рот набрал?» Тот отвечает: «А вы что, не знаете? Он же – двоюродный брат этого, кого вы ругали!»…
Учитывая данный фактор, я каждое утро, когда приезжал на работу (а мы тогда еще в Балашихе жили, квартиру в Домодедове не сразу получили), шел по цехам. Разговаривал с работниками. А точнее – с работницами главным образом. Уж так получалось: из 600 человек, работающих в Госфильмофонде, – 450 женщин. Причем не очень хорошо живущих. У кого муж пьяница, у кого и вовсе мужа нет, родители болеют, сыновья хулиганье… и так далее. С каждой беседовал – и про жизнь, и про болячки, и про все загвоздки на работе. Не то чтобы специально в душу лез, просто хотелось помочь чем-то. Ведь когда жизнь налажена, и работа лучше идет.
Автор и Н.М. Бородачев, руководитель Госфильмофонда в 2001–2017 гг.
Был такой случай. Кажется, еще на первом месяце работы. Как-то в середине дня звоню из кабинета одному, другому – никто не отвечает! «А где все?» – спрашиваю секретаршу. «Да сегодня же, – вздыхает печально, – хоронят мужа сотрудницы». Оказывается, давно так повелось: от домов жилпоселка, метров двести, несли гроб, ставили перед главным входом Госфильмофонда – и проводили маленький митинг-прощание. Так поступали потому, что многие работники по технологии не имели возможности остановить производственный процесс, могли только поочередно выйти, попрощаться.
Автор с заместителями закладывают капсулу с посланием потомкам и банку с кинопленкой в стену нового здания Госфильмофонда с просьбой вскрыть через 100 лет
Цех реставрации пленки
Говорю: «А что же мне-то не сказали?» Быстро оделся, вышел. Смотрю – процессия только из-за поворота показалась… Пошел навстречу. Присоединился к родственникам. Слышу, шепот сзади: «Вон и директор с нами… директор с нами!» Когда остановились у главного входа, какие-то слова сказал – о том, что много лет проработал человек. Спасибо ему от нас всех…
Или вот как-то раз пора ехать домой, а водителя моего нигде нет. «Что такое?» – «Да сегодня у них, у водителей, провожают одного на пенсию, который тридцать лет здесь проработал». Ладно, захожу в магазин по соседству, беру литр – и в гараж. Смотрю – мужики там прямо на верстаке разложились – стаканы расставили, нехитрую снедь. Мой водитель, молодой парень, тут же сидит (не пьет, конечно). А остальным-то до дома идти 200 метров, можно и выпить, не за рулем. Увидели меня, всполохнулись… Говорю: «Все нормально, мужики, вы же отработали смену…» Тогда мне быстренько организовывают испытание: три четверти граненого стакана. Что ж, испытание прошел! Тогда я умел выпивать. Тренировки серьезные были…
Я ведь с детства жил среди простых людей. Мы с сестрой начиная с третьего класса летом по месяцу работали на птицефабрике, где мама была главным бухгалтером. Первый раз нам доверили по 5 птичьих домиков. То есть мы должны были в огромном корыте по три раза в день готовить зелень с комбикормом, мешанину рассыпать, всех кур поить. Самое трудное – каждый вечер эти домики с насестом чистить от помета, а там было не меньше 300 куриц в каждом! Мы с сестрой в первый раз заработали тогда 30 рублей на двоих. А потом я уже каждым летом по месяцу трудился на птицефабрике. К восьмому классу дошел до слесарного, столярного цехов. Так что опыт общения в рабочей среде у меня имелся…
На птицефабрике работало три тысячи человек, из пяти тысяч проживающих в Ново-Петровском. Автомашина «Волга» была у единственного человека, директора этой самой птицефабрики. Помню, средних лет красивый мужик. Если у какой-то птичницы сын женился или дочь выходила замуж, он без слова давал им свою «Волгу» на свадьбу. Так за него люди готовы были «в огонь и в воду»!
В сенокос все, вплоть до конторских, выходили в 5 утра на луга – заготавливать корма на зиму. Работа заканчивалась часов в 11, максимум в полдень, – трава уже сухая, косить ее было нереально. И мужики садились отдыхать – обедать, выпивать, за жизнь поговорить! Директор подъезжал на своей «Волге», водитель выносил ящик водки, лоток с цыплятами жареными – птицефабрика же. Директору тоже предлагали выпить… Помню, нальют ему граненый стакан до краев. Испытующе смотрят: «Смогёшь?» А он в ответ: «Я по-другому привык. Ну-ка дайте мне миску». Крошит в нее черного хлеба, вливает стакан водки, еще стакан. Перемешивает и съедает ложкой. Предлагает всем: «Теперь попробуй повтори!» Один попробовал, самый здоровый. Больше двух ложек не потянул! Директор встал, смеется: «Вот так, мужики! Я поехал, мне еще других проведать надо. А вы тут учитесь!» Такие легенды ходили о нем! Просто «Поднятая целина»…
Бывало, подвыпившая бабушка с нашего Госфильмофонда подойдет, чокнется рюмочкой со мной и, осушив ее, вместо закуски тянется ко мне: «Владимир Сергеевич, давай расцелуемся!» Я не против. Жалко, что ли? Ну и что? Пусть она рядовая работница. Зато отпахала всю жизнь. Мне только приятно и лестно, когда говорят: наш директор – свой человек! Действительно, пока ты в коллективе не станешь своим, работать будут «из-под палки». А, на мой взгляд, страх – не тот стимул, который может вывести предприятие на высокий уровень. Мне самому везло с начальниками. Я их не боялся, просто не хотел подвести каким-то своим действием (либо бездействием). До сих пор убежден: когда в коллективе устанавливаются именно такие отношения между начальством и подчиненными, работается легче всем.
Еще я понял, что в работе с людьми очень важно, если чувствуешь перед кем-то вину (например, накричал сгоряча, не разобравшись толком, а после понял, что не прав), – извиниться вовремя. Не стоит бояться уронить свой авторитет извинениями. И здесь не может быть какой-то избирательности – попросить прощения не стыдно даже у уборщицы. Восстановление справедливости только добавит уважения руководителю.
В Госфильмофонде я отработал 11 лет. С тех пор прошло уже немало времени, но мне нет-нет да и передают, что там вспоминают меня добрым словом до сих пор. Так что мелочей в работе с коллективом не бывает. Всего важнее – человеческие отношения.