Когда Иван Дыховичный говорил в картине цикла «Фильмы моей жизни» о потрясении, испытанном им после ленты «Такова спортивная жизнь», то говорил он, как мне представляется, не только от себя, состоявшегося серьезного режиссера, но скорее от имени зрительского поколения начала шестидесятых. Таких фильмов, с настолько трагической философией, притом построенных на не самых драматических, а по-своему даже и банальных коллизиях жизни, – таких фильмов у нас тогда не было.
В нашем кинематографе с известными его условностями тоже трактовались и любовь, и страсть, и борьба за место в жизни, но вряд ли когда достигалась та степень жестокости правды, которой достиг Линдсей Андерсон. Жестокость же эта, в трактовке Андерсона, есть, с одной стороны, норма британского общества, а с другой – норма человеческого душевного мира, и, что еще более по-своему страшно, – норма настоящей любви в том ее варианте, когда любит только он, а она просто смята его чувством, не будучи охвачена своим ответным.
Регбист Фрэнк Мэчин в исполнении Ричарда Харриса – человек обоснованных личных амбиций, нацеленный на победу «на всех фронтах», включая любовь, живущий в том обществе, где подобные амбиции скорее приветствуются, нежели осуждаются, – вступает тем не менее с этим обществом в непримиримый конфликт. Мир спорта, открытый ему изнутри, творящий его характер и, в свою очередь, творимый им, оказывается полной, завершенной моделью мира за пределами стадиона – но для Фрэнка Мэчина это еще не самая главная проблема.
Главная, непреодолимо сложная заключается в том, что мир любви не имеет, на самом деле, ни законов, ни правил – законы и кодексы создаются в любви всякий раз заново. При этом сила твоего чувства ничего ровным счетом не гарантирует, а когда любовь сталкивается даже не с равнодушием, а с полным отторжением, тогда наступает глубокий, мучительный кризис.
Линдсей Андерсон беспощаден и к миссис Хэммонд – возлюбленной Фрэнка Мэчина. Сыграла ее выдающаяся актриса Рейчел Робертс. Режиссер взламывает довольно-таки прочный стереотип, согласно которому любовь должна делать женщину прекрасной. Казалось бы, и само страдание тоже должно как-то красить женщину. Но у фильма мера правды, мера беспощадности выше свойственной стереотипу, а потому страдание здесь не красит, чувства здесь мучительны, никакого, даже символического, смягчения драмы здесь нет.
Фильм до сих пор ошеломляет мужеством режиссера, сказавшего правду о человеке, времени и любви. Глубоко убежден, что каждый, кто его видел, может быть, подсознательно, но обязательно заставлял себя не отводить глаза от правды, какой бы суровой она ни была.
…Мои заметки, хотел бы это подчеркнуть, не являются киноведческими и исследовательскими. Они появились от понимания, что не надо хранить под спудом то, свидетелем чего я был. Если же в этих строках есть что-то не совпадающее с устоявшимися мнениями и оценками, то пусть это будет отнесено на счет моего личного мнения или прибавлено к тому массиву суждений, в котором существует каждый кинорежиссер.
Иван Дыховичный в своем монологе исчерпывающе полно рассказал о личном восприятии картины «Такова спортивная жизнь». Так получилось, что лучший, на мой взгляд, фильм этого яркого режиссера «Прорва» рассказывает, в сущности, о том же периоде исторического времени – о послевоенных годах. Дыховичный снял «Прорву» в 1992 году, когда в информационном пространстве мы максимально приблизились к правде сталинского времени, когда испытали всем обществом шок от этой правды, и был этот шок, видимо, глубже, чем испытанный советским человеком после XX съезда КПСС c его разоблачениями. Те разоблачения были по советской партийной традиции спущены сверху, гласность бесцензурного времени девяностых открыла шлюзы куда как шире. Дыховичный – это художник граждански мужественный, а потому нравственно страдающий. И фильм его до краев наполнен страданием, мукой, жестокостью ушедшего времени. Безысходностью любви. Ужасом жизни под гром оркест-ров, жизни, которая может оборваться у расстрельного рва, к которому если когда и принесут цветы, то, как сейчас на Бутовский полигон, через многие десятилетия и лишь на братскую могилу.
…Для чего нам нужно кино, почему мы любим одни картины и равнодушны к другим, в чем тайна этого искусства? Если мы хотим докопаться до ускользающей истины, то адресовать этот вопрос надо тем, кто это кино создает.
Слово Ивану Дыховичному
Я увидел эту картину в кинотеатре «Колизей» в первый раз, и в зале не было много народу. И меня от этой картины, как и теперь иногда от некоторых картин, много дней колотило. Я пошел ее смотреть второй раз и испытал те же чувства. Там было, я этого никогда не забуду, поле, на котором они играли. Это была глина, а не трава. Они играли в грязи. Это было сделано в фильме не педалированно, это почти был скотный двор, на котором эти люди били друг друга, пихали друг друга, прогрызали себе жизнь. И они все были такие разные… Вроде все товарищи, но товарищи предавали друг друга, была дикая конкуренция. И все ценности, которые в этом возникали, они были не фальшивые, не пафосные, не как в сказке, а как в жизни они возникали.
И вот эта правда пути, она на меня произвела очень сильное впечатление. Я поверил в то, что человек способен выстоять, способен выжить, но для этого он не может расставаться с определенными вещами. Вообще проблема звезды и личности, которая неординарна… С чем сталкивается человек? Что вокруг него возникает? Он любит женщину, которая ненавидит этот спорт, ненавидит, что он большая обезьяна, что он человек, который бьет других людей головой в челюсть. И все наивные и вроде бы простые проблемы становятся такими же значимыми, как те проблемы, которые ставил Федор Михайлович Достоевский, что впоследствии я осознал.
Я не мог тогда никак это сформулировать, я просто понял, что это нечто совершенно другое. Мне в шестьдесят третьем году еле-еле исполнилось шестнадцать лет, еще паспорта не было. Я к этому моменту уже потерял своего отца, мне приходилось уже самому доказывать себя в жизни. Я много занимался спортом, потому что тогда в стране еще была проблема антисемитизма, и для того, чтобы вас не обижали и не оскорбляли, нужно было быть сильным достаточно человеком, в том числе просто физически сильным. Я действительно много занимался спортом, я знал, что у спорта, советского, было два лица. Одно лицо – то, что под гимном красиво звенело в картинах, а другая сторона – когда в подворотне надо было биться насмерть руками и зубами.
Режиссер Иван Дыховичный делится воспоминаниями о фильме Линдсея Андерсона «Такова спортивная жизнь»
Такая была жесткая достаточно ситуация, и я знал, что спорт – это совсем не то, что мне пытаются рассказать. И тогда я увидел эту картину, в которой не просто откровенно, а так очень жестко показано, как человека опускают, как с ним поступают и как он защищает себя, что он делает для этого.
И, во-первых, я увидел, что он сам очень красивый, этот человек. Он красивый не той красотой – не сладкой, а очень жесткой красотой. И эта его женщина в фильме, она была совершенно некрасивая, очень странная, но в которую я так же влюбился, как влюбился герой, что меня совершенно потрясло. Я понял, что есть некий совершенно другой мир, и, чтобы к нему подойти, нужно проделать очень большую работу.
Вот когда вы это ощутили, этим процессом внутренне возбудились, то дальше никакие дураки вас от него не отвлекут, потому что вы знаете то, чего не знают другие.
На меня производила буквально фотографическое впечатление эта картина – «Такова спортивная жизнь». Я помню кадры из нее до сих пор, а ведь сколько лет этой картине… Я помню, как он поет, – он там уже звезда. Они сидят в каком-то пабе, там играет оркестр, и он вылезает петь, потому что чувствует, что он может все. Это сделано.
Кадр из фильма Линдсея Андерсона «Такова спортивная жизнь»
Афиша фильма Линдсея Андерсона «Такова спортивная жизнь», 1963 год
И вот он поет, фальшиво, ужасно… я помню это, это бесстыдство… Режиссер открыл этого актера, он открыл эту актрису, он открыл целый ряд людей (там в автобусе сидят спортсмены), которые потом двадцать лет играли в кино во многих картинах. Я это знаю, я их просто видел потом в кино. Это говорит о том, что он точно нашел, выделил все персонажи времени, понимаете?!
Когда у нас какой-то режиссер снимает актера или актрису, делает дебютную картину и потом они снимаются многие годы – это опять-таки пример того, как кто-то первый делает модель, образ времени. Потом часто делаются копии.
…Каждому человеку, который обладает какой-то властью, какой-то славой, будет сказано: «Ты ничего не можешь, ты просто пушинка». В этой картине, когда я ее в первый раз увидел (я тогда Достоевского уже читал, но еще не понимал), я все по-другому увидел и прочитал. По-другому услышал Пушкина. Как ни странно, этот толчок визуальный был такой сильный, что все как-то переосмыслилось, все дошло до самой сути.
Кино невероятно сильно в своей физиологической точности. В этой картине есть эта сила. Можно снять, как пальцем по стене проводит человек черту, – и от этого мурашки по коже. В этом фильме это есть, эти, например, тела, люди в белых трусах, борющиеся в грязи, и как они потом смывают эту игру, эту грязь.
Я не пересматривал эту картину. Я видел ее только тогда и больше никогда, но я с ней живу.
Я должен сказать, что не у всех в жизни, как ни странно, достаточно переживаний и эмоций. И искусство фантастически восполняет эту недостаточность. И вот те люди, которые боятся себя потратить, говоря: «Ой, это такая тяжелая картина!» – да не бойтесь вы, вам настолько станет легче, если вы увидите что-то настоящее. Есть такое российское: «Вам бы надо поплакать, вам станет легче». Страдание очищает, страдание людей объединяет. А вот смех, который так удивительно у нас сейчас распространился, он невероятно людей разделяет. Он дает ложное чувство, что они вместе.
Кадр из фильма Линдсея Андерсона «Такова спортивная жизнь»
Когда человек себя тратит, когда он сопереживает, когда он делает сострадательное движение – он потом счастливый человек. Это единственная форма, в которой мы можем, хотя бы в кинозале, почувствовать себя, что называется, братьями. Это удивительное чувство, и это удивительное свойство искусства. И вот в том кино, которое я люблю, там вам показываются не просто и не только красоты мира. Там вы в человеке замечаете такую душевную сложность, такие откровения, которые вы никогда раньше не видели, или видели, но не оценивали.
Я помню картину «Счастливчик», она была позже. Это была очень своеобразная картина, в которой сказано было очень многое. Режиссер нашел удивительную интонацию выражения во времени этой картиной. Это была культовая картина, она «попала»: она в музыке была удивительная, она в красках была удивительная, она отличалась смелостью кинорешений.
С точки зрения киноискусства она была более популярной, но менее значимой, чем фильм, о котором мы сейчас говорим.
Черно-белое кино более деликатно ко многим вещам. Оно не позволяет вам видеть даже такое количество крови, которая льется. Нельзя человеку столько видеть крови. Это запрещено. Это неестественно, но человек привыкает к этому. Он к этому относится так, что цена человеческой жизни превращается в ничто. Легко человеческую жизнь превратить в ничто. Провокация людей в эту сторону – это запрещенная вещь вообще. Но то, что я говорю, – это глас вопиющего.
На самом деле настоящие образы – это закрыто. Для того чтобы в это проникнуть, надо проделать такую же работу, какую проделал художник, создавая это. А все хотят расслабиться и получить удовольствие. Расслабившись и получив удовольствие, вы получите то удовольствие, которого вы заслуживаете.
На меня жесткие фактуры реализма повлияли одним очень точным образом. Есть некий мир, в котором я родился и из которого я происхожу. Он еще более жесткий, чем мир англичанина, который снимал эту картину. Я в «Прорве» пытался убедить, в том числе критиков, что ужас нельзя показывать через ужас. Мне кажется, что вот этот способ приближения человечества к натурализму, он на сегодняшний день исчерпан. Нужно от этого отстраниться. Пролететь над ним и зайти с другой стороны.
Мы знали тогда свою жизнь: она была Чистые пруды, метро, Сандуновские бани… Вдруг мы увидели картину из другой жизни. Другой автобус, другие люди, другие зажигалки, брюки – в кино все это есть. Когда я увидел, что эти люди то же самое чувствуют, я перестал смотреть, что они ездят на других автомобилях. Они так же страдают, у них такие же чувства, это искренне переживается. У них другие лица, но они такие же. Меня потрясло, как это во мне резонирует, как я не хочу с ними расстаться. Как я хочу им чем-то помочь… Вот это удивительно. Мне их жалко, я их люблю.
Это чувство любви… к белой тряпке, на которой какие-то тени. Тени существуют в сто раз сильнее, чем то, что сейчас с тобой происходит. Но это же абсолютное чудо!
Кадр из фильма Линдсея Андерсона «Такова спортивная жизнь»