В цикле документальных картин «Фильмы моей жизни», равно дорогих мне, объединены творческим замыслом разные, удивительные режиссеры с их прекрасными монологами о когда-то виденных и вновь пересмотренных лентах прошлых лет. В этих монологах мы слышим неожиданные откровения, которые, может быть, возможны только в такой вот ситуации «свидания» с любимой картиной. Режиссеры говорят, как правило, что в первый раз они видели фильм в детстве, иногда даже в раннем, иногда это происходило в юности.
Если кто-то через десять или двадцать лет возьмется продолжить цикл «Фильмы моей жизни», то, скорее всего, первая встреча с любимым фильмом у будущих героев цикла будет приходиться на более поздний возраст. Только в девяностые годы, отчасти, конечно, и в начале нового века, была и есть возможность снять тех режиссеров, которым по жизни рукой подать до послевоенного кинематографа; до тех фильмов, которые снимались еще до войны, в конце двадцатых – начале тридцатых годов; до «Огней большого города» Чарли Чаплина. Наверное, у новых поколений мастеров будут другие любимые фильмы, которые сняты (или только будут сняты) в гораздо более поздние времена.
В силу этих объективных обстоятельств наша документальная летопись режиссерских признаний в любви к кинематографу не без оснований представляется мне немалой культурной ценностью.
Было бесконечно интересно снимать монолог Эльдара Александровича Рязанова о картине «Большой вальс» Жюльена Дювивье. Его размышления соотносились для меня с мыслью о том, что в тридцатые годы, то есть в близком преддверии самой страшной за всю историю человечества войны, в разных странах снимались удивительно тонкие, нежные музыкальные, комедийные, лирические фильмы. Так, «Аталанта» Жана Виго появилась в 1934 году, «Большой вальс» Жюльена Дювивье – в 1938-м, и в том же 1938-м – «Волга, Волга» Григория Александрова.
Это конечно же очень разные фильмы, но в них есть и общее – они о счастье жизни, о хрупкости красоты, о так необходимой душевной свободе человека. Все это ясно читалось и в идеологически нагруженной комедии Александрова, и в блистательно безыдейной картине Дювивье, и в трогательном фильме Виго.
Кинематограф предупреждал о возможности потери этой красоты, интуиция художников помогала им слышать тектонический гул истории. Его слышали и создатели «Большого вальса», в их числе и великая актриса Милица Корьюс, и Дмитрий Темкин, осуществивший для фильма музыкальную обработку произведений Иоганна Штрауса. Это были русские эмигранты, покинувшие по разным обстоятельствам Россию. «В какой-то степени это русский фильм», – сказал в одной из передач цикла «Серебряный шар» Виталий Вульф.
Для нашего зрителя первой настоящей комедией, снятой после войны, стала «Карнавальная ночь» Эльдара Рязанова, вышедшая в 1956 году. Страна получила витамин невиданной радости, атмосферы смеха, счастья, юной любви, отказа от косности и рутины. Это был послевоенный фильм.
В книге «Неподведенные итоги» Эльдар Рязанов сообщает: «Я намеревался поставить реалистическую, не только смешную, но и ядовитую ленту, где социальные мотивы – разоблачение Огурцова – играли бы доминирующую роль. То есть я стремился снять в первую очередь сатирическую комедию, зло высмеивающую дураков-бюрократов, оказавшихся не на своем месте. “Будет замечательно, – думал я, – если картина станет вызывать не только смех, но и горечь”.
Пырьев же направлял меня в сторону более условного кинозрелища, где красочность, музыкальность, карнавальность создавали бы жизнерадостное настроение, а Огурцов был бы лишь нелеп, смешон и никого не пугал. Сочная, комическая манера Ильинского, с точки зрения Пырьева, идеально подходила к такому толкованию. При этом Иван Александрович не отрицал сатирической направленности картины, он считал, что при гротесковом, буффонном решении сила сатиры увеличивается. Я же был уверен (тогда и сейчас), что так называемая реалистическая сатира бьет более точно, более хлестко, более полновесно».
С мастером не поспоришь. Тем не менее сатирическая составляющая фильма для зрителей с самого начала вряд ли была главной составляющей. Зато, и это бесспорно, музыкальная его ипостась никогда не утратит своего очарования.
Эльдар Александрович Рязанов единственный, наверное, сатирик, в фильмах которого музыка является чем-то настолько необходимым и органичным, что как бы становится героем каждой картины. Трагикомедии Рязанова смешны… до слез. До душевного потрясения, производимого в том числе и мелодиями, и песнями, и стихами, звучащими в фильмах.
В нашей ленте Эльдар Рязанов говорит о великом фильме Жюльена Дювивье «Большой вальс». У нас в стране картина впервые появилась в 1940 году, а вернулась в прокат только через двадцать лет. Ее увидели и полюбили десятки миллионов зрителей.
Старый довоенный фильм… Кино на все времена.
Слово Эльдару Рязанову
У меня ощущение, что это лучшее, что я видел в кино о том, как сочиняется музыка. Мне кажется, что если бы настоящий композитор посмотрел бы эту сцену, то он был бы доволен. Показать процесс сочинения музыки невероятно трудно. Обычно показывают композитора с гусиным пером, нотной бумагой, звучит музыка у него в ушах. А здесь музыка рождается из свирели, из рожков, из трубы, на которой играют во встречной карете, из губной гармошки… невероятно.
Сейчас, когда я думаю о том, какие фильмы мне нравились, то понимаю, что мне нравились фильмы с сюжетами. Фильм тебя захватывает, берет, и ты в него погружаешься как в омут с головой. И поэтому естественно, что мальчишкой, еще до войны, я ходил на детские приключенческие фильмы. Я помню названия: «Джульбарс», «Ущелье Аламасов», какие-то картины про пограничников. Такие фильмы, как «Тимур и его команда», я тоже видел тогда, мне было лет двенадцать-тринадцать, но, в общем, кроме выражения: «Мишке Квакину и всей его подлой шайке ультиматум!» – я больше ничего не помню.
Естественно, «Чапаев»… Я не ходил сто раз, как один зритель, который надеялся, что Чапаев все-таки доплывет, – такого наива у меня не было даже в детские годы.
Режиссер Эльдар Рязанов, полюбившийся зрителям своими фильмами «Карнавальная ночь», «Служебный роман», «Ирония судьбы, или С легким паром!»
Если говорить о фильме, который оказал на меня очень сильное воздействие и память о котором я сохранил на всю свою жизнь, то это, конечно, «Большой вальс» Жюльена Дювивье – французского режиссера, который делал картину в Америке, будучи в эмиграции, поскольку Франция была в преддверии войны.
Я увидел фильм во ВГИКе на первом курсе – я молодым поступил во ВГИК, мне не было еще семнадцати лет, и я был тогда «совершенно сырой материал». Я не думал тогда о ВГИКе, о том, чтобы быть кинематографистом, я попал туда совершенно, можно сказать, случайно, потому что надо было перебиться годик, чтобы поступить учиться на капитана дальнего плавания.
Я смотрел фильм во ВГИКе – значит, это было в сорок четвертом или сорок пятом году. Может быть, сразу после войны. Такое сильное впечатление я получил, наверное, еще и потому, что увидел его в тех социальных условиях, в то голодное время. Во ВГИКе у нас в просмотровом зале зимой был просто лед, там угол от первого этажа до потолка был огромным ледяным айсбергом. Студенты, закутавшись кто во что горазд – и в шубы, и в какие-то полушубки, и в мамины платки, – сидели в зале и пялили глаза на экран, где нам показывали такую красивую великосветскую жизнь: балы, маскарады, выпивки, закуски – этого у нас в жизни ничего не было, не пахло даже этим. И мы как завороженные смотрели на экран.
Афиша фильма Жюльена Дювивье «Большой вальс», 1938 год
Кадр из фильма Жюльена Дювивье «Большой вальс»
Фильм очень сильно вошел и в плоть, и в кровь. Я должен сказать, что мой друг Андрей Петров заявляет – он это и мне говорил, и в разных интервью, – что он стал композитором потому, что посмотрел фильм «Большой вальс».
Вообще у меня отношения с музыкой несколько своеобразные. Меня мама отдала один раз учиться играть на пианино. Когда она через месяц пришла платить, учительница сказала (про меня), что «он ни разу не был». Я предпочитал двор, рогатку, голубей гонять, я ни разу просто не был на этих занятиях.
Кадр из фильма Жюльена Дювивье «Большой вальс»
Мои отношения с музыкой вот такие: у меня есть какое-то ухо, я слышу, когда фальшивят. Когда поют или играют нечисто, неточно, я это ощущаю и делаю замечания. Но поскольку я сам правильно напеть не могу, то это людей изумляет… и меня самого тоже.
Мне хочется на этом месте обозначить паузу в монологе, чтобы включить в него фрагмент из книги «Неподведенные итоги» Эльдара Рязанова, посвященный музыке в кино и разворачивающий эту тему более детально.
Очень важную роль в нашей картине играла и музыка. «Жестокий романс» – наша восьмая совместная работа с Андреем Павловичем Петровым. Мы прекрасно знаем друг друга, дружим, понимаем даже не с полуслова, а с полунамека, и все же в этой работе композитор удивил меня. Несмотря на известное имя, положение, славу, авторитет, Андрей Павлович вел себя и держался так, будто «Жестокий романс» – его первая работа в кино.
Кадр из фильма Жюльена Дювивье «Большой вальс»
Его увлеченность, открытость, готовность все переделать, отсутствие какой-либо самоуверенности наглядно свидетельствовали о творческой молодости – душа его жива, свежа, неуспокоенна. И результат, с моей точки зрения, получился великолепным.
Все романсы, написанные им для картины, мелодичны, очаровательны, нежны – одним словом, прелестны. Щемящую грусть, чувственность, горькую ноту несут и другие мелодии: вальс, марш, цыганская пляска, гитарные разработки романсных тем. Композитор напоил, обволок, окутал картину миром замечательных музыкальных звуков. Весь фильм действительно зазвучал как один большой романс. В музыке слышны и страстность, и нежность, и горечь, и тревога, и страдание. Написанная в традициях русской классики, музыка в сути своей современна. Ее не спутаешь с романсами прошлого века. Это не стилизация, а фантастическое умение объединить старинность и современность в единое, гармоническое звучание. Как мне думается, музыкальная и звуковая среда помогла создать поэтическую, напряженную, местами мучительную, кое-где давящую атмосферу картины.
Надо еще упомянуть о разудалой цыганской стихии, которая, врываясь в музыкальную ткань, придает некий надрыв, который так любили наши предки. Наряду с песней Паратова на стихи Р. Киплинга и цыганской пляской, сочиненными Андреем Петровым, в картине звучат и подлинные народные цыганские мелодии. Они вносят лихую бесшабашность, веселое отчаяние, в них чувствуется какой-то надлом, ожидание беды, несчастья…
В нашей документальной ленте Рязанов далее говорит о «Большом вальсе»:
Если говорить о том, какое влияние на меня оказал фильм «Большой вальс», то я думаю, что то, что я делаю музыкальные картины, – это, конечно, следствие того, что в глубине души, в сознании или подсознании лежит эталон. Это картина, в которой есть все. Это картина, которая мне открыла Штрауса. Мне кажется, что Дювивье удалось сделать сказку… Она ведь и грустная, потому что они расстаются и он остается со своей женой. Я помню лицо этой актрисы, она видится такой мещаночкой, но она красива…
В каждой перфорации этого фильма чувствуются обожание и любовь режиссера к своему персонажу. Я ощущаю эти флюиды, которые были в самом режиссере, эту нежность. С каким сердцем он делал этот фильм – и это самое дорогое. Это от него идет на экран через невидимые нити, и по таким же невидимым нитям приходит в сердце зрителя.
Кадр из фильма Жюльена Дювивье «Большой вальс»
Я думаю, что у этой картины есть еще один секрет – это секрет невероятного долголетия не только в памяти людей, которые смотрели фильм. Если его сейчас посмотреть, он не покажется нам старомодным… Вот он сидит на берегу Дуная, вот рождается вальс «Голубой Дунай»… Она уехала, они расстались. Вот рождается музыка… И она звучит, только что рожденная. Потрясающие артисты, потрясающая музыка, замечательная операторская работа и очень много режиссерской выдумки, которая согрета любовью к героям, к персонажам этой картины. Когда я вспоминаю это, у меня на душе становится тепло, и я понимаю, в каком замечательном искусстве я работаю. Если какой-то твой фильм рождает в душе другого человека, твоего зрителя, нечто подобное, то ты не зря родился на свет, не зря работаешь.