Картина Ефима Дзигана – «удивительное произведение». Этим определением заканчивается монолог Юрия Норштейна, это, по сути, вывод, полученный в результате весьма сложного анализа. «Мы из Кронштадта» – картина, не нуждающаяся в самых высоких оценках, они неизменны с 1936 года, когда картина вышла на советский экран. И конечно же давно усвоенное и принятое не одним поколением кинозрителей суждение Юрий Борисович повторять бы не стал. Это художник и мыслитель, не повторяющийся в принципе. И в принципе неповторимый, что не менее важно.
Вопрос в другом: когда-то прозвучавшие глубокие и точные мнения и определения со временем, со сменой эпох начинают жить некоей «двойной» жизнью. Канонические оценки, впечатанные академическими шрифтами в тщательно выверенные со всех точек зрения энциклопедии, насыщаются новыми неожиданными и актуальными смыслами.
Настоящее искусство как бы настаивается подобно драгоценному вину. Настоящее, принято считать, означает в том числе неидеологизированное. Значит, кино с окрашенным идейным контекстом – не настоящее, не драгоценное – и не дошло бы до нас, и не дожило бы. Но вот насквозь идеологическая картина «Мы из Кронштадта» – эта картина живет и будет жить. Хотя на пути к зрителю у нее были немалые препятствия, это, безусловно, «удивительное произведение».
И удивительно оно для нас не только кинематографическими приемами, не киноязыком, великолепным и для своего времени новаторским, но чем-то еще более важным.
Пытаясь понять логику Норштейна, вспоминаю монолог Александра Сокурова, говорившего в картине «Александр Сокуров и «Человек из Арана» Флаэрти и «Стачка» Эйзенштейна». По степени жесткости, внутренней ярости, мучительности исследуемого жизненного материала эти фильмы не уступят работе Ефима Дзигана.
Сокуров говорит: «Это не выдумано, это правда, и у Эйзенштейна правда – это некая графическая форма, обостренность. На самом деле это печальная очень картина.
Эту картину, “Стачка”, я видел тоже во ВГИКе первый раз. Удивило, что это жестокая картина, что автор жесток и не боится это обнаружить. Автору не стыдно восхищаться энергией разрушения, деструктивной энергией. Просматривая этот фильм, я подумал, что, пожалуй, начнешь спорить с Пушкиным про “две вещи несовместные”.
У Эйзенштейна я видел судьбу свою, судьбу своих соотечественников, судьбу той страны, в которой я был. В каждом кадре я узнавал не советскую жизнь – не советскую, я подчеркиваю, – а русскую жизнь, которая так органично перетекала в советские формы, жизнь, дистанцированную от обобщения, от внутреннего контекста, – площадную, открытую, распахнутую».
Сквозь фильм «Мы из Кронштадта» Юрий Норштейн также видит судьбу страны, ход истории, проступающий из толщи десятилетий громадный смысл, с которым, очевидно, не все сегодня согласятся и в обществе, и в киносреде. Ибо прочно усвоено: «…революция, которая казалась началом какой-то новой жизни, нового достоинства, оказалась в итоге великим обманом».
Но постепенно усваивается и иное – не обратное, но более глубокое и сложное: «Это слишком было бы элементарно и просто. Больше половины страны поднялась… Если бы все было так элементарно и просто, то Белое движение победило бы, поскольку там были кадровые офицеры, они могли бы одолеть необученных, плохо вооруженных… Есть какая-то постоянная величина, она утоплена сейчас, но она существует, она есть. Это если шарахнут по музею, если окончательно перестанут читать настоящую литературу… то все равно это кончится. Кончится безумство. И вдруг увидят, что есть слово – понимаете? Первым было Слово».
Если вслушаться внимательнее, то речь не об изменившихся оценках и даже не о битве идей, а об одной Идее – идее созидания, а не убивания, идее, к которой человечество рвется, увы, с боями, атаками и неисчислимыми потерями.
«Мы из Кронштадта» – об этом говорит Норштейн. Это искусство поверх идеологии, с огромным заглядом из кромешной эпохи в нашу, которую мы пока не знаем еще, как определят и какие фильмы о ней и о нас в ней снимут.
Настоящее искусство безгранично богатством смыслов, рождаемых не идеологической установкой, а собственно искусством, гением художника.
И тогда в революционном фильме мать матроса становится библейским символом.
И мультипликационная лента Юрия Норштейна становится философским творением.
Слово Юрию Норштейну
Мальчишкой лет, наверное, восьми я сам ходил в кинотеатр. Он был метрах в трехстах от нашего дома, и там неопасно было идти, мама меня отпускала. Кинотеатр – это был такой местный марьинорощинский клуб. Мы же двором бегали в Марьиной Роще. Там был единственный большой кинотеатр – «Октябрь» он назывался. На то время он был большим. Сейчас я понимаю, что это был скромный кинотеатр на несколько сот человек.
Я вспоминаю, как мы ходили смотреть этот фильм с матросом, который вернулся со службы с флота. И для него этот фильм особенно был душевен. Ну что мне, мальчику, до походки матросской. Это удивительно, но, может быть, это срифмовалось с песнями Утесова, которые я в то время знал в большом количестве, с его морской тематикой – не знаю, но, скорее всего, я думаю, что здесь тайна в самом искусстве.
Удивительно, что сейчас, пересматривая фильм, вижу, что все то, что тогда вызывало внимание, все равно так и осталось. Там сразу устанавливаются все взаимоотношения между комиссаром, человеком исключительно мирного существования, и матросами. Между ними всегда были непростые отношения: между «землянами» и морскими. Было некоторое пренебрежение среди морских к тем, кто остается на берегу, к пехоте.
Фильм «Мы из Кронштадта» в свое время очень трудно проходил на экран, его не принимали. Военные говорили, что с точки зрения военной логики не могло быть так разыграно сражение, какие-то вещи не могли так происходить, как они происходят в фильме…
Режиссер мультипликационного кино Юрий Норштейн («Ежик в тумане», «Сказка сказок»)
Афиша фильма Ефима Дзигана «Мы из Кронштадта», 1936 год
А кто в результате помог фильму выйти? Гамарник – военачальник… и умный человек. Когда его пришли брать, он застрелился. Он не мог вынести этого унижения. Он нес в себе человеческое достоинство, и он увидел в этом фильме то же человеческое достоинство.
Когда он посмотрел фильм, он сказал тем, кто критиковал картину: да, с этой точки зрения вы правы… но не это главное. Проводы на фронт. Не будь там этой матушки – матери одного из матросов, – там потерялось бы все, но авторы все персонифицировали. Она стоит одна на молу, мать – разве это не библейский мотив! Конечно, библейский. Стоит старуха в платке повязанном – мать стоит.
Году в шестьдесят шестом, наверное, я был в кинотеатре «Художественный». Это был юбилей фильма, тридцать лет, и там был Дзиган, был актер, который играл Балашова, и был этот актер, который играл знаменитого героя с его: «Мы пскопския, мы пскопския». Это было очень смешно, когда он встал и сказал: «Мы пскопския!» – его представлять было не надо, потому что народ знал этот фильм очень хорошо. В сущности, это был народный фильм.
Кадр из фильма Ефима Дзигана «Мы из Кронштадта»
Достоинства этого фильма удивительны. Тут Дзиган и Вишневский находили очень точные пункты снижения патетики. Обратите внимание на оркестр – это один из первых кадров, где оркестр действительно вызывает в людях чувство подъема, сострадания, жажды быть и остаться человеком до конца, до смерти. Как постепенно, один за другим, погибают оркестранты, как остается одна труба и барабан. Тут невольная рифма с Окуджавой, с его песней «Надежды маленький оркестрик».
«И командиры все охрипли, // Тогда командовал людьми // Надежды маленький оркестрик…» – полагаю, что вполне возможно, что эти строки песни срифмованы с «Мы из Кронштадта».
Фильм «Мы из Кронштадта» – он трагичен, и, более того, с течением времени он становится трагичнее, потому что революция, которая казалась началом какой-то новой жизни, нового достоинства, оказалась в итоге великим обманом. О причинах мы можем много чего говорить, я-то думаю, что о причинах еще не все сказано. Сейчас слишком легко все это отвергается, находятся какие-то параллели – но ни с фашизмом, ни с бен Ладеном, устроившим одиннадцатое сентября, все это не имеет ничего общего. Это слишком было бы элементарно и просто. Больше половины страны поднялась… Если бы все было так элементарно и просто, то Белое движение победило бы, поскольку там были кадровые офицеры, они могли бы одолеть необученных, плохо вооруженных…
Кадр из фильма Ефима Дзигана «Мы из Кронштадта»
Есть какая-то постоянная величина – она утоплена сейчас, но она существует, она есть. Это если шарахнут по музею, если окончательно перестанут читать настоящую литературу… то все равно это кончится. Кончится безумство. И вдруг увидят, что есть слово, – понимаете? Первым было Слово.
Не должно быть лубочности, не должно быть золотушности. Сегодня идет переедание «сахара», и чувства, и мысли, и люди становятся золотушными. Вот в этом смысле не хватает трагизма. Человек должен получить трагизм, чтобы очиститься.
В этом смысле и во многих других фильм «Мы из Кронштадта» – это удивительное произведение.
Кадр из фильма Ефима Дзигана «Мы из Кронштадта»