Никита Михалков – один из крупнейших деятелей современного российского и мирового кинематографа. Как режиссер и актер, он известен не одному поколению зрителей. Обладатель премии «Оскар», лауреат главных призов Каннского, Венецианского и других престижных кинофестивалей, председатель Союза кинематографистов России, президент Московского кинофестиваля. Видный общественный деятель. Фигура знаковая и значительная. О нем самом и о его фильмах много говорят и пишут, по достоинству оценивают его талант и вклад в отечественное киноискусство. Не обходится и без критики, но бесспорно одно: не замечать его фильмов, не признавать его значения в современном кинопроцессе и российской культуре попросту невозможно.
За плечами Михалкова – огромный и успешный творческий путь. Поставленные фильмы, сыгранные роли, реализованные проекты. На протяжении этого пути он оставался верным себе в главном – в весомости замысла, высочайшем профессионализме, гражданской и нравственной позиции, истинной любви и преданности России.
Уже в студенческих работах проявился его авторский почерк, умение передать свой замысел съемочной группе – в первую очередь актерам, сформировались творческие принципы, которым он впоследствии не изменял. Но при этом Михалков не раз показывал способность приоткрыть в себе что-то новое, отозваться на запросы и вызовы времени, сыграть по правилам нового жанра или темы…
Неотъемлемое свойство человеческой и творческой натуры Михалкова – стремление говорить «от первого лица», смотреть в глаза собеседнику. Не случайно он играет роли в большинстве своих фильмов, много выступает перед самыми разными аудиториями. Не упускает возможности высказаться в интервью и беседах, в которых напрямую выражается его кредо, создается портрет – или автопортрет – его незаурядной личности.
Режиссер Никита Михалков
Наша беседа с Никитой Михалковым, которую вы сейчас прочитаете, – не исключение. Как нам представляется, она добавляет некоторые важные и интересные штрихи к его портрету.
Вехи истории – это крупные события, грандиозные конфликты, втягивающие в свой водоворот миллионы людей, миллионы судеб, изменяющие политические режимы, социальные системы, государственные границы. Крупный деятель искусства – писатель, художник, режиссер – неизбежно останавливает свой взгляд на таких судьбоносных вехах. Однако такова уж природа искусства, природа и магия художественного творчества, что коллизии вселенского масштаба могут быть удивительно ярко и волнующе спроецированы на судьбах всего нескольких героев, нескольких вполне обычных людей, посетивших «сей мир в его минуты роковые». Про такое часто говорят: показал как в капле воды. Никита Михалков, безусловно, принадлежит к числу тех выдающихся мастеров киноискусства, которые, в силу своего таланта, культуры и интеллекта, обладают способностью показывать великие противостояния в «каплях» отдельных судеб и характеров. Одним из таких великих и по сей день неразрешенных противостояний для Михалкова остаются события, связанные с крушением Российской империи и Гражданской войной в России. С обращения к этой эпохе начиналась его режиссерская биография в 70‐е годы («Свой среди чужих, чужой среди своих», «Раба любви»), к ней же он, закономерно и осознанно, после многолетнего и всестороннего осмысления, вернулся спустя четыре десятилетия в «Солнечном ударе».
Если знаешь это, закономерным и логичным представляется выбор Михалковым фильма, который, по его собственному признанию, в каком-то смысле повлиял на его дальнейшую творческую и профессиональную судьбу, – «Сорок первый» Григория Чухрая по повести Бориса Лавренева. Упрощенно говоря, это история о противостоянии «красных» и «белых» на примере девушки-красноармейки Марютки и охраняемого ею пленника – белогвардейского офицера. Но в мире все непросто, и большой художник никогда не забывает напоминать об этом. Противостояние, размежевание, отчуждение на основе «классовой ненависти» и при этом сближение, притяжение, единение на основе простого человеческого чувства – любви мужчины и женщины. Фильм Чухрая поражал не только этим трагическим противоречием своего сюжета. Удивительным для большинства зрителей, в том числе и для юного Никиты Михалкова, было и то, что герой, который «был человечным, мог любить», – это белый офицер. Роль поручика, дворянина Говорухи-Отрока сыграл один из самых обаятельных и любимых зрителями молодых советских актеров – Олег Стриженов, исполнитель, чье внешнее и внутреннее благородство никак не ассоциировалось с амплуа «негодяя». За год до «Сорок первого» он сыграл романтического революционера в фильме «Овод». Григорий Чухрай наверняка понимал это и, скорее всего, специально рассчитывал на тот эффект, который Стриженов в роли «классового врага» произведет на людей, сидящих в кинозале. Действительно, эффект сработал, зритель был потрясен. В том числе и будущий обладатель «Оскара», «Золотой ветви» Канн и «Золотого Льва» Венеции, в чьих фильмах мы не раз увидим героев, воплощающих в себе трагические противоречия российской истории. Ему слово.
Никита Михалков и Владимир Малышев беседуют об искусстве кино
В.С. Малышев: Никита Сергеевич, вот все-таки был какой-то первый фильм, первый толчок к творчеству? Он действительно существует, или человек идет какими-то другими путями?
Н.С. Михалков: Я думаю, что, наверное, существует. Из моих ощущений, из того, что меня действительно поразило как произведение искусства, это был фильм Чухрая «Сорок первый». Я смотрел его в кинотеатре «Пламя» на Красной Пресне и был абсолютно потрясен. Всем. При том что я не был уже ребенком. Наверное, еще и взгляд лавреневский – на «белых», на «красных», который был тогда совершенно революционным. И вот эта «любовь», то, как она сделана была, как играли актеры, особенно Стриженов… Эта картина меня просто перевернула. При том что я как бы никогда больше, насколько я помню, к ней не возвращался. Она стала таким мощным импульсом, при том что это не был импульс начать снимать кино. Это просто был такой эмоциональный удар, после которого я понял, что кино может так воздействовать на человека, при том что я мало понимал в эстетике кино, в том, как это сделано.
Меня поразило просто, что вот ты смотришь – и тебя поражает как событие и вот то, что в этой картине было, то, как это было сделано, этот взгляд на трагическую, страшную эпоху Гражданской войны, которая разрушает жизнь, и так далее. Хотя я об этом не думал, просто меня поразило само произведение.
Когда вы меня спросили об этом, я стал вспоминать, вспомнил много картин и Чарли Чаплина… Например, для меня удивительным произведением, которое я смотрел перед каждой картиной, таким фильмом, как ни странно, была «Девушка с коробкой» Барнета, 1927 года, по-моему, картина, потрясшая меня совершенно чистотой, игрой Анны Стэн. У меня с ней была замечательная история, с Анной Стэн. Я влюблен был в нее совершенно. Я перед каждым своим фильмом пересматривал этот фильм. Вообще есть картины, которые я перед каждым фильмом пересматриваю. Это Трюффо и так далее. Но из такого импульса, осознания того, что кино может так влиять на состояние души, – это был, конечно, «Сорок первый» Чухрая. Повторяю, дальше, скажем, когда ты смотришь уже с пониманием, с каким-то представлением о кино, когда ты смотришь, разбирая, скажем, как сделаны «400 ударов» Трюффо или как сделаны его же «Стреляйте в пианиста», как сделан «На последнем дыхании» Годара или как сделаны фильмы Куросавы, когда ты уже рассматриваешь это как бы с точки зрения ремесленника, ремесла, того, как это сделано. А вот по эмоциональному удару, конечно, «Сорок первый» был выше всех.
Кадр из фильма Никиты Михалкова «Свой среди чужих, чужой среди своих»
Вторая картина, которая меня поразила абсолютно – ну, это было еще такое «пионерское» сознание, – это «Павка Корчагин», который сняли Алов с Наумовым с Лановым в главной роли. Было такое добротное кино…
И, когда пересматриваешь такое кино, происходят метаморфозы! Может быть, стареешь, не знаю, но происходит переоценка. При том что меня потряс «Сорок первый», я с высоты студенческого цинизма достаточно критически рассматривал сильных мира сего. Ведь, наверное, понимаете, как относятся молодые. В глаза – «здравствуйте, Сергей Федорович!», а за глаза – «ну, что там он еще снимет…» Но когда ты сейчас пересматриваешь его «Они сражались за Родину», когда ты смотришь «Войну и мир», когда ты смотришь «Судьбу человека»! Нас тогда, в молодости, раздражала идеология, мы все были «леваки», нам хотелось вырваться. Это естественно понять. Но, когда сейчас ты смотришь это кино, там такая мощь, грандиозная мощь.
В.С. Малышев: Возвращаясь к «Сорок первому». Кого вам все-таки было жалко больше – красноармейскую девушку или белого офицера?
Н.С. Михалков: Мне было жалко героя Стриженова. Я думаю, это было потому, что это был идеологически совершенно новый подход. Мы к этому не привыкли – чтобы белый офицер был человечным, мог любить. Мы же все-таки были воспитаны на другом кино – на том, что белые – негодяи, а красные – хорошие.
Афиша к фильму Григория Чухрая «Сорок первый»
Кадр из фильма Григория Чухрая «Сорок первый»
В.С. Малышев: Я это не зря спросил, потому что в молодости у меня было такое же ощущение. Я помню, как вышел, и действительно, было жалко белого. А еще думал: «Ну, зачем же она его…»
Н.С. Михалков: Да, да, вот, кстати, я думаю, что в определенном смысле эффект этой картины, которая на меня произвела такое воздействие, наверное, был связан с тем, что мы как-то не привыкли к этому.
В.С. Малышев: А потом я по-взрослому уже посмотрел и думаю: «А ведь это вообще смело, как вообще пропустили! Такого “положительного”, так сказать!» Я посмотрел потом, по-взрослому, а ведь Чухраю – 35 лет, а прошел уже войну. Снимал-то в 1956‐м. Он с 1921‐го. И, пройдя войну, стал снимать такое кино. Видимо, пропустил через себя какой-то высший гуманизм…
Кадр из фильма Григория Чухрая «Сорок первый»
Н.С. Михалков: Он еще, конечно, был мужчиной. «Восьми с половиной» Феллини главный приз Московского кинофестиваля отдал Чухрай. И потом, я думаю, его в ЦК таскали. «Вы чему даете?», а он – «Вот так!» Он – офицер, а это – другие люди. Это другие люди.
В.С. Малышев: И потом, после «Сорок первого», у него такие картины были. Военные, но человечные. «Баллада о солдате», «Чистое небо».
Н.С. Михалков: Замечательные картины. А помните, «Чистое небо», когда открывается «звезда»?
Но режиссура, кроме таланта, это, конечно, еще и взгляд на жизнь и опыт.
В.С. Малышев: Никита Сергеевич, а вот сейчас идут разговоры, когда обучаем новое поколение. Не всем нравится смотреть старое кино, классику. Как вы считаете, что это?
Н.С. Михалков: Это со временем пройдет. Нам тоже не нравилось. Мы тоже все не смотрели.
В.С. Малышев: Но все же для кинематографиста, который собирается заниматься кино всю свою жизнь, какая-то насмотренность, будем говорить, нужна? Или этот элемент не необходим?
Н.С. Михалков: Нам во ВГИКе фильмы показывали из Белых Столбов в час дня, в четверг. Так, во-первых, все приходили к часу, пропуская первые лекции. Потом стали показывать в восемь утра, и надо было вставать в шесть, сесть в метро, по морозу ехать туда, на ВДНХ, смотреть «Железного человека»[2] или «Стыд» Бергмана. Мы шли туда. Сегодня ты «кликом» на компьютере можешь смотреть все, что хочешь. Сегодняшняя проблема заключается в том, что проблемы, «как» снимать, у молодых нет. Есть проблема «что». А «что» – взгляд, культура, традиция, образование, воспитание, вкус, сдержанность (или несдержанность) – это то, что Богом дается или родителями. Как монтировать кино – сегодня ты «кликнул» и получил любой фильм. Но тот, кто всерьез занимается кино, кому интересна не только форма, а еще и о чем, а еще важнее, когда его интересует о чем не потому, что это должно быть, «как у людей» или «не как у людей», а «как я», вот как я это себе вижу, когда за этим не стоит личностного отношения, личной ответственности, личного желания высказаться, когда тебе мало того, что ты можешь «кликнуть» и посмотреть как, а ты еще должен понять, что ты хочешь сказать, тогда они все равно будут обращаться так же, как мы стали обращаться потом, уже в зрелом возрасте, пересматривать того же Бондарчука или того же Пырьева. И ты видишь, видишь, насколько наполнен он изнутри желанием высказать это, а второй вопрос – как это высказать. Вот то, как это высказать, – они на это обращают меньше внимания. Сегодня значение имеет еще и как это сделать, само ремесло. Но смысл заключается в том, что это «что» идеально, когда совпадает с тем, «как». Когда я нахожу язык изображения и выражения моих мыслей, которые у меня есть, и самое главное в этом, когда ты понимаешь, что ты не один, когда то, что тебя волнует, а ты понимаешь это по зрителям, оказывается, волнует одного, пять, пятнадцать миллионов – не знаю… но это как раз и есть тот самый выход к выполнению задачи, которая стоит вообще перед кинематографом.
Кадр из фильма Григория Чухрая «Сорок первый»
Когда смотрят Тарковского и думают: сделаем так же. Приходит режиссер, стоит актер. Режиссер говорит актеру: «Ты ходи вдоль стены». Засекают время: «Ну, сколько у нас там пленки (теперь можно бесконечно ходить), на пятнадцать минут? Пусть ходит пятнадцать минут!» Вот он ходит. Потом: «Все, снято! Молодец, очень хорошо!» Длинно? Длинно! Странно? Странно! Тарковский? Ни фига! Не Тарковский. Скукота и бездарность, потому что у Тарковского количество переходило в иное качество. Когда не просто текущая вода, а та вода текущая, которая постепенно приводила к пониманию, внутреннему, эмоциональному ощущению, зачем она так долго течет. А потом в какой-то момент по этой воде кровь льется – после битвы какой-то… Это как раз и есть то самое отличие такого режиссера, как Тарковский, от тех, кто хочет на него быть похожим, думая, что достаточно длинно и скучно снимать на общем плане. Этого кино не прощает. Это в принципе надо понимать.
В.С. Малышев: А для творческого образования сейчас какие элементы главные, вы считаете?
Н.С. Михалков: Культура. Общая культура. Дело не в начитанности. Читать надо, безусловно, причем читать я рекомендую все-таки книги. Запах книги, шелест страниц – это своя энергетика. Когда ты видишь книгу, изданную в 1853 году, и когда на полях еще есть какие-то заметочки – это очень волнующее дело. Но даже дело не в этом, можно читать, и «мышкой» щелкая. Культура – это осознание себя во времени и пространстве той страны, где ты живешь. Без иммунитета внутреннего ты можешь снимать замечательно «техничное» кино, но оно будет интересно только в тот момент, когда ты снимаешь. Ты снимаешь модное кино, ты заработал деньги, а потом оно исчезает очень быстро. Вот «На последнем дыхании» не исчезает, хотя оно и черно-белое… Оно не исчезает. Вот это осознание, когда я говорю про иммунитет, это значит, что, понимаете, Александр Сергеевич Пушкин говорил на нескольких языках, но закладывала в него, в Пушкина, Арина Родионовна. Когда в тебе есть Арина Родионовна, потом ты можешь кем угодно быть, куда угодно ездить, что угодно читать – все, что угодно. У тебя должен быть национальный иммунитет, если хочешь быть национальным художником, режиссером, который уже знает, что он хочет сказать. Потому что у меня было очень много предложений снимать, скажем, в Америке, и фантастические предложения по контракту. Но когда я начинал об этом думать! Я что, хорошо знаю Америку? Нет. Я хочу снять про Америку лучше, чем американцы? Нет, это все равно будет картина иностранца, она будет «туристической». Пробиваться локтями сквозь строй американских режиссеров просто, чтобы добиться, чтобы у тебя снимался Де Ниро? Это очень почетно, престижно. Он великий артист. Но я все равно чужой на этом «празднике жизни». Я не смогу им рассказать лучш е о них, нежели они сами. Зато здесь я могу рассказать лучше, чем любой из них. Поэтому мне интереснее заниматься этим, я могу, живя здесь и работая здесь, больше сказать даже им. Может, они не хотят это знать, потому что им это неинтересно. Но я совершенно убежден, что, когда ты существуешь в системе координат, ты можешь смотреть кино любое, любую технику использовать, ты свободен… Но это как дерево. У тебя есть корневая система, и она тебя держит, а ведь листья – они улетают, и почки возникают, и бураны страшные, и смерчи, и гроза, и дождь, и тебя качает, но у тебя есть корневая система, тебя нельзя снести. А когда ее нет, корневой системы, – где ты окажешься, кем ты окажешься, как ты себя можешь ощутить? Ты будешь судить о жизни глазами других. Ты будешь ловить взор отношения к тебе. А меня не интересует отношение ко мне, меня интересует мое отношение к предмету. Это принципиально важно. Я не хочу быть понятным, я хочу быть понятым. Корень похожий, а смысл абсолютно противоположный. Понятно – «continental breakfast» («европейский завтрак») в любой гостинице, «four seasons» («круглый год»), а вот «пельмени» понятны не всем!
Кадр из фильма Григория Чухрая «Сорок первый»
Кадр из фильма Григория Чухрая «Сорок первый»
Поэтому быть понятным – это может принести больше успеха и быстрее. А быть понятым – это тернистый путь. Его могут и не понять. Может, тебя поймут через тридцать лет, кто знает… Но ты выбирай. Или ты хочешь быть тем, кто ты есть, и ты не можешь быть другим, или ты хочешь, оглядываясь по сторонам, на полупальцах перебежать болото по кочкам. Ну, каждому свое…
В.С. Малышев: Сейчас для отечественного кино, что вы считаете как бы главным – для того, чтобы оно было отечественным?
Н.С. Михалков: Осознать, кто ты такой, откуда ты родом. Осознание себя. Осознание себя в мире, конечно. Ты человек мира? Да, но ты русский. Ты человек из России. И у тебя за спиной такой background (задний план), такая культура, такая литература! Ты не имеешь права предавать это. То есть ты можешь даже этого не знать, и ну и Бог с тобой, ну не знаешь – и не знаешь, но это все равно не освобождает тебя от ответственности за то, что ты несешь, что ты обязан нести в генах своих то, что сделало великую русскую культуру великой русской культурой. Поэтому каждому свое, каждому свой путь, в этом смысле каждый выбирает свою дорогу. Но по-настоящему интернациональным может быть только то, что по-настоящему национально.