Для того чтобы Меншиков попал в эти «лучшие люди», было еще одно важное обстоятельство, которого мы пока не коснулись.

Вспомним: в последнее десятилетие XVII века, во время противоборства юного Петра с правительницей Софьей и Стрелецкого мятежа, Меншиков вступал в бой с «внутренним врагом Отечества», то есть с личными врагами царя, не с меньшим рвением, чем с неприятелем внешним. В отличие от многих иных сподвижников Петра он не искал с врагами царя ни малейшего компромисса. Будь эти враги худородны или невероятно знатны и влиятельны, был Александр Данилович суров и решителен, порою жесток. Зорок и смекалист в розыске, стремителен в расправе.

И вот в десятые годы XVIII века настало время новой, неожиданной крамолы. Первый сын и наследник Петра, царевич Алексей, вырос полной противоположностью отцу как по характеру и образу жизни, так и по своим убеждениям и мировоззрению.

Алексей был сыном Петра от первого брака (с Евдокией Лопухиной), который заключен был по инициативе матери Петра, Натальи Кирилловны, когда ее сыну было всего 16 лет. То есть еще в годы правления Софьи. Так вдовствующая царица Наталья Кирилловна пыталась найти для безвластного сына опору в не особо родовитом, зато многочисленном дворянском роде Лопухиных.

Петр быстро охладел к Евдокии, увлекшись Анной Монс в Немецкой слободе. Когда же в 1697 году, после возвращения Петра из второго, победоносного, Азовского похода, открылся боярский заговор Соковнина, Цыклера и Пушкина, в котором участвовали практически все близкие родственники молодой царицы Евдокии, ее постригли в монахини в Суздальско-Покровском монастыре.

Ее ссылка и пострижение произошли, когда царевичу Алексею было около 8 лет. Неудивительно, если именно это событие и послужило первым серьезным импульсом, отвратившим сына от отца, а заодно и от всех великих целей его деятельности.

В первые годы царевич Алексей, названный в честь деда, царя Алексея Михайловича, жил на попечении своей бабки Натальи Кирилловны, матери Петра, вплоть до ее кончины в 1694 году. Грамоте его учил царский дьяк Никифор Вяземский (из некняжеского рода Вяземских), он же надзирал и за обучением царевича французскому и немецкому языкам, географии, истории и арифметике.

После заточения матери в монастырь Алексей был перевезен в Преображенский дворец. В 1699 году Петр, по возвращении из Великого посольства, вспомнил о сыне и решил его отправить на обучение в Дрезден. Обучать Алексея пригласил саксонца Нейгебауэра, «ученого мужа» из Лейпцигского университета. По всей видимости, Алексей попробовал поколачивать саксонца, как прежних наставников – царского дьяка и духовника Иакова, которого, по свидетельству современников, порою «драл за бороду». Гордый саксонец такого обращения не потерпел. Отношения между учителем и учеником не сложились, и Нейгебауэр укатил обратно в Лейпциг.

Меншиков, которого Петр обязал опекать царское семейство, если и понимал растущий разрыв между отцом и сыном, то пытался подбодрить государя хотя бы малым, символическим сходством между старшим и младшим. Путешествующему самодержцу князь докладывал письменно, что сын его «изволит более забавлятца прежнего охотою отеческою, а именно барабанным боем». Но любви к барабанному бою, увы, маловато будет для продолжения не только рода, но и дела.

Нет, не складывались отношения Алексея с отцом – царевич все чаще навещал мать в Суздальском монастыре. Разумеется, общался там с «премудрыми мужами» ее круга – «попами и чернцами», то есть священниками ближних приходов и монахами. Каких мыслей и настроений от них Алексей набирался, гадать не приходится. Это «региональное духовенство», состоящее по большей части из опальных, постриженных против воли дворян, помалу приучало на своих сходках царевича к «изрядному подпитию» и крамольному образу мыслей. Новые друзья царевича ратовали за возвращение к родимой старине, честя на чем свет стоит нововведения Петра, «продавшего душу нехристям и иноземцам» и посягнувшего на власть церкви над обществом, когда в начале нового века взял на себя даже назначение местоблюстителя Патриаршего Престола и подчинил того своей воле.

Последний шанс отца и сына сблизиться мы наблюдаем в 1708 году, когда армия Карла начала движение по Украине. Петр, желая вовлечь Алексея в серьезные государственные заботы, поручил ему курировать рекрутские наборы и обучение новобранцев, а также строительство укреплений вокруг Москвы на случай нежелательного исхода в противостоянии со шведами в Малороссии.

Но, добравшись в сезон зимне-весеннего затишья боевых действий до Москвы, Петр остается крайне недоволен результатами деятельности сына. Особенно царя взбесил донос о том, что в самый разгар оборонительных работ и формирования рекрутских подкреплений Алексей опять надолго уезжал в Суздальский монастырь к матери.

Выросший пассивным и безвольным, Алексей старался максимально устраниться от тревог и забот, которыми наполнена была жизнь Петра и его сподвижников. Пафос грандиозных планов Петра был ему чужд. Более того – в 1710-х годах Алексей стал проявлять сначала тайную, а затем (во время своего отъезда за границу) даже открытую враждебность политическим устремлениям отца. И во хмелю, и в трезвом уме, как в приватных беседах, так и на официальных приемах в Европе, он не раз заверял собеседников, что после вступления на престол откажется от приобретенного Россией балтийского побережья, флот велит распилить на дрова или продаст англичанам, восстановит посошную рать и стрелецкое войско, велит дворянам и солдатам скинуть иноземные кафтаны, а гвардейские полки Петра раздаст в виде холопов и крепостных своим друзьям – боярам и архиереям, поборникам святой старины.

Поскольку деятельность фискалов – особых чиновников, осуществлявших гласный и негласный надзор – налажена была при Петре хорошо (да сын и не догадывался соблюдать осторожность в своих высказываниях и знакомствах), царю быстро стала известна вся «политическая программа» Алексея.

Тем не менее Петр долго проявлял терпимость: сын все-таки, родная кровь. И продолжал надеяться, что царевич, повзрослев, одумается. С Алексеем велись мучительные, долгие беседы… Но ни Петр, ни Меншиков, ни другие ближние сподвижники царя не могли надолго превращаться в домашних воспитателей и учителей. Колоссальные задачи, стоящие перед ними и их государством, призывали их большую часть своих сил и времени отдавать государственному строительству – самообучению, разъездам, воинским походам… А иные, менее волевые наставники Алексея не справились с возложенной на них задачей. Может быть, это было уже и невозможно.

И в 1715 году Петр предлагает Алексею выбор: либо отречься от престола и окончательно переселиться в излюбленное им пространство старины – в ту или иную обитель на выбор, либо принимать активное участие во всех государственных делах.

Здесь мы сталкиваемся с разночтениями даже у самых авторитетных историков. Возможно, оно обусловлено неким метанием и непоследовательностью в решениях как Алексея, так и самого Петра. С одной стороны, Алексей соглашается переселиться в монастырь, но не постригается в монахи. Возможно, тем самым он выговаривает себе время на раздумье. Из пострига для него обратной дороги не будет, а он, как свидетельствовала в письме его последняя спутница жизни, крепостная Ефросинья со слов самого царевича, «наследства он желал и постричься отнюдь не хотел». Тем более что в нем жила надежда на неожиданную перемену участи благодаря вмешательству самого Провидения: Ефросиньи же этот мистически настроенный молодой человек говаривал, будто были ему видения, в соответствии с которыми «может быть, либо отец мой умрет, либо бунт будет».

В свою очередь отказ Алексея навсегда удалиться от мирской жизни дает его отцу иллюзорную надежду, что сын все-таки станет когда-нибудь достойным наследником его трудов. В 1716 году Петр, выехав в Данию для организации десантов на Скандинавский полуостров, в письме Алексею снова предлагает ему принять участие в победоносном завершении войны со Швецией. Ему хочется, чтобы нация запомнила его сына рядом с отцом в годы триумфа в Северной войне.

Кто бы мог подумать, что царевич воспользуется этой заграничной поездкой отца, чтобы бежать в Австрию?! Кто мог предсказать, что в этом странном, оторванном от реальности сознании возникнет фантастическая мечта – добиться трона с иностранной помощью?

Хитростью опытного дипломата Петра Толстого беглец был возвращен в Россию. Зимой 1717 года Петр и весь его двор, включая царицу Екатерину, прибыли в Москву, где содержался царевич, чтобы оформить отречение Алексея от престола. Меншиков же оставался в Петербурге. И оставался неспроста – мы понимаем это, изучая переписку Петра и санкт-петербургского губернатора.

Во время первых же допросов, в феврале 1718 года, Алексей начинает выдавать отцу своих сообщников. Часть их находится в Москве, часть – в Петербурге (как Петр с Меншиковым и предполагали изначально). Петр тут же приказывает арестовать и сам допрашивает московских татей и отправляет Меншикову с вестовыми, которым указано «гнать лошадей без пощады», имена петербургских врагов. «Дело сие зело множитца!» – сетует в письме главному соратнику Петр.

Меншиков незамедлительно заключает под стражу сенатора Михайлу Самарина, «сибирского царевича» (потомка хана Кучума) Василия и дядьку царевича по матери – Петра Авраамовича Лопухина. Но их соучастие еще можно было предвидеть, однако кто же ожидал, что тайными «поборниками старины» окажутся брат адмирала Апраксина сенатор Петр Матвеевич, генерал-лейтенант князь Василий Владимирович Долгоруков и множество других персон? Что поделать, русский человек во все времена ценит свои корни, любит и лелеет предания дедов и прадедов. И особенно цепко держится за них, когда жизнь начинает навязывать нелегкий труд, потребный для восприятия нового. Этого, видимо, Петр и Меншиков учесть не смогли. Даже когда знаешь эту особенность соотечественника – «яко дети, которые никогда за азбуку не примутся», – все-таки хочешь верить, что ты не один на свете готов и азбуку затверживать, и мачтостроению обучиться, набивая себе кровавые мозоли топором. И что людей, тебе подобных, вокруг поболе, чем видится на первый взгляд.

Обидным и досадным оказалось и то, что среди крамольников нашлось, помимо спесивой знати, бесчисленной родни Алексея по матери, ближней прислуги царевича, немало и средних чинов – канцелярских писарей и вестовых. На такой люд был у реформаторов особый расчет: из незнатных, но «годных» построить служилый класс, преданный не лицам, но государству. Однако оказалось, что крепость, порт или целый флот построить даже проще: иной средний чин спит и видит, что сможет быстро подняться, через ступеньку перескочить при смене власти, как это бывало прежде на Руси и будет повторяться раз за разом в будущем.

Меншиков, как и в годы Стрелецкого мятежа, действует стремительно.

Есть у него и собственный резон поспешать, но быть и тщательным. В 1705 году Петр назначил Меншикова официальным воспитателем царевича. Вменил ему в обязанность общий надзор за обучением Алексея, за его денежным содержанием, а в конечном счете – за подготовкой к тому, чтобы занять русский трон. Кому это и доверить, как не ближайшему товарищу, практически другу, поистине преданному идее реформ, в которые он и сам вложил столько сил? На него надежды больше, чем на иноземца какого-нибудь или, Боже упаси, пестуна из боярских стародумов… Понятно, что при всегдашней занятости Меншикова государственными делами, при том количестве конкретных, требующих неотложного исполнения, поручений, которыми загружал его Петр, при участии в долгих военных походах надзор за воспитанием царевича становился для Светлейшего делом отчасти формальным. Тем не менее, Данилыч чувствовал смутную вину в случившемся: эх, не доглядел… И дело тут не только в страхе – как император на это посмотрит (хотя и в этом, наверное, тоже). Меншиков явно оскорблен изменой.

Он немедленно закрывает городские заставы: никого не выпускать ни под каким предлогом. Крестьян, привозивших продукты на рынки, тщательно обыскивать. Аптекарям – мышьяк и другие яды никому не продавать: вдруг кто из подозреваемых захочет отравиться и унести с собою в могилу тайные сведения. В итоге никто не ушел от сыска, Меншиков арестовал всех, кого следовало. «Заковав в железы», он отправляет злоумышленников, партию за партией, к царю в Москву. Большинство из них он успевает допросить сам: так меньше вероятность, что крамольник в дороге успеет придумать, как лучше ему защититься, сумеет измыслить спасительные оправдания.

Думаю, аресты эти вызывали в душе самого Меншикова чувства разные. Вряд ли он, пожалуй, скорбел над «железами» для Долгорукова – даром что тот был, как и Александр Данилович, кавалером ордена Белого орла. Несколько лет назад Василий Долгоруков возглавлял комиссию по проверке финансовых злоупотреблений Меншикова. Герой многих походов, осад и битв Северной войны, Рюрикович в 25-м колене и один из любимцев Петра, исследовал подлоги и хищения по провиантской части «совершенных при участии Светлейшего князя без лицеприятия». Более того, представителю аристократического рода была особенно приятна возможность осадить наглого выскочку, подвести его под суд и царскую опалу. Тогда надежды Долгорукова не вполне сбылись, Меншиков сумел оправдаться перед Петром. Зато теперь самому Рюриковичу, казалось, уже нет спасения.

Другое дело – арест Кикина, тезки и как бы коллеги.

Тайная канцелярия во главе с Петром Толстым, в марте завершив расследование, определила: вдохновителем бегства царевича за границу был он – Кикин, бывший любимец Петра, пребывавший к тому времени в опале за воровство из казны.

История Александра Васильевича Кикина, одного из главнейших фаворитов Петра, очень поучительна. Как уже писалось выше, Кикин вместе с Меншиковым, еще со времени первого путешествия в Голландию и Англию в 1697 году, был очень приближен к царю. Стал сначала денщиком Петра, а затем, благодаря проявленной расторопности, получил должность руководителя интендантской службы в Адмиралтействе. Между Кикиным и царем тоже установились дружеские, доверительные отношения. Бывший денщик принадлежал к числу тех немногих корреспондентов Петра, которых царь лично информировал о важнейших событиях на театрах военных действий. Но к 1714 году Кикин проворовался. А как уже было известно российской элите той поры, к казнокрадам Петр был беспощаден. Поэтому, когда Кикин был привлечен к следствию, он так перепугался, что с ним случился апоплексический удар. Но спасло его не это, а заступничество Екатерины (здесь велика вероятность, что заступалась она за «адмиралтейца» по просьбе Меншикова).

Кикин, положим, был тоже не из «простых» – сын воеводы. Но происхождением никогда не хвастал, начал простым бомбардиром потешного полка, усердно учился в Голландии, трудился мачт-маркером на первых Петровых верфях… Словом, как сказали бы сейчас, «социально близкий» для Меншикова. Но случай, когда Кикин оказался на краю пропасти, по всей видимости, ничему его не научил.

Колесование А. Кикина – вдохновителя измены царевича Алексея. 1717 год

Кикин, уже знавший, как ведется следствие в Тайной канцелярии, пожалуй, и отравился бы перед арестом, но чем? Тезка продажу ядов исключил…

И вот Александр Васильевич был осужден на страшную казнь – четвертование. Приговоренному к этой муке ноги и руки отрубали вдобавок с большими промежутками по времени, дабы продлить ужас. Пётр подходил к нему, мучающемуся на колесе, и Кикин молил царя ради былого сжалиться над ним и отпустить в монахи. В этом царь ему отказал, но милосердие проявил, хотя и своеобразное: разрешил побыстрее отрубить Кикину голову. Ее, водруженную на кол, выставили на всеобщее обозрение.

На мучительную смерть был осужден и майор Степан Глебов, признавшийся в блудном сожительстве с матерью Алексея, первой супругой царя Евдокией (в монашестве Еленой): он закончил жизнь на колу. Были с особой жестокостью казнены еще несколько человек.

Вспомнив обе провинности Кикина и последнюю страницу его жизни, зададимся вопросом: почему Петр, беспощадный к казнокрадам, тем не менее Меншикова строго не наказывал? Провинности были невелики? Старое приятельство оказалось так крепко, что Петр забывал о благе государства? (Что никак на Петра не похоже, отметим!) Или тяжесть преступлений Светлейшего, да и сам их факт, были попросту придуманы позднейшими историками, как не раз бывало в истории России?

Так или иначе, в 1718 году, во время следствия над царевичем Алексеем, Петр никому из своего круга не доверял больше, чем Александру Меншикову. Петр пишет губернатору в Санкт-Петербург, кого следует взять «тотчас за крепкий караул и оковать», как и о чем допрашивать подлежащих аресту, в числе которых – множество заслуженных и именитых людей.

Между прочим, не в пример расправам в дни Стрелецкого мятежа, немало арестованных было оправдано. Например, сенаторы Самарин и граф Петр Апраксин (причем последний позже даже попал в члены Верховного уголовного суда над царевичем и был среди подписавших ему смертный приговор). Меншиков сам ходатайствовал за них перед царем.

Чины пониже отправились в ссылку, кто на каторгу, кто на галеры. Кто-то отделался усечением языка и пострижением в монахи.

Для нас особый интерес представляет ходатайство Меншикова перед Петром за князя Василия Владимировича Долгорукова. В душе Меншиков простил князя Василия – и тот понес сравнительно легкое наказание. Хотя тем самым Александр Данилович, возможно, подготовил свое собственное низвержение с олимпа власти, собственные арест, ссылку и преждевременную смерть, которые постигнут его буквально через 10 лет после дознания по делу царевича.

Меншиков сказал Петру, что в целом верит показаниям Василия Долгорукова. Главным образом, в его пользу говорило признание о том, что именно князь Долгоруков в свое время присоветовал царевичу подписать отречение от престола. Его единственная вина, как удалось доказать Долгоруковым Меншикову, состояла в «дерзновенных словах», произнесенных без «умысла злого». В итоге Василий Владимирович просто был лишен чинов и сослан в Соликамск. И еще при жизни императора Петра, 7 мая 1724 года, в день коронования императрицы Екатерины Первой, ему разрешено было вновь поступить на государеву службу в чине полковника. Вскоре он уже командовал русскими войсками на Кавказе.

Меншиков решил поверить старому врагу, совершая ту же, в сущности, ошибку, что и с доверием польскому союзнику, королю Августу и гетману Мазепе. Такую же доверчивость проявлял порою и Петр, в иных случаях и подозрительный, и строгий. Пожалуй, ничего удивительного нет в том, что царь и его «главный соратник» мыслили и чувствовали одинаково. Но Меншиков пережил Петра – и ему уже нельзя было делать тех ошибок, которые, хотя и прежде имели сложные последствия, не становились фатальными для Светлейшего при жизни его друга-императора. А вот первая же крупная политическая ошибка Меншикова без Петра привела, как вы увидите, к трагедии.

Но пока вернемся в 1718 год. Царевич Алексей перевезен в июне в Санкт-Петербург и заключен в Петропавловскую крепость. Царевича пытают в застенке в присутствии царя, Меншикова, Апраксина, Шафирова, Якова Долгорукова и еще нескольких сподвижников Петра.

16 июня Петр передает светскому суду полномочия рассматривать дело Алексея как любого другого подданного, обвинённого в измене. 24 июня (5 июля) – снова под пыткой – царевич признался: да, говорил своему духовнику, что желает смерти отцу. Этого достаточно, чтобы в тот же день вынести приговор.

Суд состоял из 127 человек – это сенаторы, министры, генералы. Они «единогласно и без всякого прекословия согласились и приговорили, что он, царевич Алексей, за вышеобъявленные все вины свои и преступления, главные против государя и отца своего, яко сын и подданный его величества, достоин смерти». Первым на листе с подписями членов суда стоит имя А. Д. Меншикова.

Он еще раз – может быть, в самом страшном деле своей жизни – подтвердил свою безоговорочную преданность делу Петра. Именно он подал пример всем остальным соратникам великого государя. И все единодушно последовали за губернатором Санкт-Петербурга и Ингерманландии, героем Северной войны.

Петр, конечно, не желал, чтобы казнь совершалась публично, при стечении народа: невозможно же пролить царскую кровь на эшафоте публично. Существует версия об удушении царевича, имевшая хождение в многочисленных списках во второй четверти XIX века, то есть после смерти самого Петра.

Последний диалог Петра с сыном царевичем Алексеем в Петропавловской крепости в присутствии Меншикова и ближних сподвижников. 1718 год

Самого же Меншикова «дело Алексея», очевидно, сильно потрясло – вскоре его свалил очередной, наиболее тяжелый приступ хронической болезни легких. Обострение болезни в этот раз длилось намного дольше прежнего. В 1719 году тяжелый приступ повторяется, и Петр чуть ли не насильно отправляет Александра Даниловича лечиться на воды. При этом ехать куда-то далеко, за границу, Светлейший князь отказывается. Он отправляется в Карелию, где недавно открыты железистые минеральные источники.

Между прочим, открытие произошло так: зимой 1714 года молотобоец Кончезерского железоплавильного завода, подведомственного Меншикову, Иван Рябоев, «скорбевший сердечною болезнью», шел с возчиками «болотной руды». Услыхав журчание, слез с саней, из последних сил отправился на звук и рассмотрел в снегу незамерзающий родник. Испил из него и «тут почуял облегчение великое». О своем чудесном исцелении Иван поведал управляющему завода, тот передал информацию священнику, отвечающему, по разумению молотобойца, за чудеса, а тот – коменданту Олонецких горных заводов Виллиму… Так известие дошло до Меншикова, который сразу отписал Петру, что его «указ на поиск вод на манер европских и французских вод железистых исполнен».

Лечащий врач Петра Роберт Эрскин в октябре 1717 года отправил для исследования «олонецкого источника» своего помощника Блументроста (впоследствии тот стал первым президентом Петербургской Академии наук). Сделав химический анализ воды, медик «зело хвалил» открытие Рябоева. По причине повышенного содержания в этой воде железа решено было назвать ее «марциальной» (в честь одетого в железные доспехи бога войны Марса и в память русских побед на Северной войне).

Меншиков спешно отправляет в Карелию главного хирурга военного госпиталя Санкт-Петербурга Антония Ревенеля с указанием «следствовать оное водяное действо над людьми». Вернувшись в Петербург только в 1718 году, хирург отчитался перед губернатором научным сочинением «Подлинные дознания о действе марциальныя кончезерския воды разными человеки, изыскано херургием Ревелином, 1718 г. в месяце генваре». Это сочинение содержит восторженные и подробные описания благотворного воздействия марциальной воды.

В итоге к лету 1718 года недалеко от источника был выстроен деревянный дворец для приезжавших. Первыми опробовали этот первый на Руси санаторий сами Петр и Меншиков. Этот северный санаторий так и назвали – Дворцы. Рябоев был награжден тремя рублями и особой грамотой, освобождавшей Ивана и все его потомство от любых налогов.