Начало судебных преследований князя Меншикова автор его прижизненной биографии связывает с анонимными доносами. И здесь Меншиков – далеко не исключение. Доносы Петру поступали практически на всех его высших соратников – и на генерал-адмирала Апраксина, и на фельдмаршала Шереметева, и на генерала Брюса… В этих кляузах им вменялись в вину и злоупотребления властью, и кумовство, и казенные растраты. Впрочем, придворные интриги не затихают ни на миг во все эпохи и века – это не хорошо и не плохо, такова природа любой государственной власти.
Мне возразят, что ни Апраксин, ни Шереметев не были замешаны, в отличие от Меншикова, в финансовых махинациях. Так говорили советские историки. Но минутку! То, что считалось финансовыми махинациями в СССР, когда сажали за безобидную валютную операцию, в современной России – вообще не преступление. Все, как видите, относительно.
Тем более что есть свидетельство человека, лучше понимавшего свое время и хорошо знавшего нравы крупнейших персон эпохи. Имею в виду такого «птенца гнезда Петрова», как генерал-прокурор Павел Иванович Ягужинский, прошедший такой же примерно путь, как и Меншиков, с которым постоянно враждовал. Славен он был не только исполнительностью и инициативностью, но и несдержанностью в речах, и не только «под парами», к чему был привержен. Когда Петр требовал от Сената принять закон, по которому всякий, укравший у государства больше, чем стоит кусок веревки, был бы на веревке и повешен, со свойственной ему прямотою Ягужинский не побоялся бросить государю, что тогда-де у него и подданных не останется, поскольку «все мы воруем, кто больше, кто меньше».
Ягужинский не солгал. Многие правительственные чиновники руководствовались по большей части не интересами государства, а желанием личной наживы.
Особенно надежным способом обогатиться было участие в снабжении действующей армии, благо, воевала Россия много. В то время доставка собранной по деревням провизии и других материальных ресурсов для войск, раскиданных в пространстве, было очень непростым делом из-за огромных расстояний. Для бесперебойного снабжения армии на казенные поставки была установлена повышенная плата. Многие знатные вельможи наживались на этом, вступая в сговор с подрядчиками или занимаясь казенными подрядами сами, но под вымышленными именами. «Самый надежный» способ оказывался и самым циничным: ввергал казну в нехватки, которые чувствовали на себе те, кто рисковал жизнью на поле боя.
Историк Л. Гумилев полагает, что размах коррупции этого периода не мог и присниться боярам предыдущего, XVII века. Энергичные молодые сподвижники Петра были, к сожалению, и в этом деле не менее энергичны. И не надо думать, что сам Петр этого не видел и не сознавал. Сознавал, и потому в марте 1711 года сделал доносительство… официальной государственной службой, учредив должности фискалов.
Явление было для Руси новым. Прежние законы предусматривали арест и суд на основании извета, учинить который мог любой «непрофессионал». Однако доносителю приходилось лично доказывать обоснованность предъявленных обвинений и в случае недостаточности фактов и доказательств доносчик сурово наказывался тем самым «первым кнутом». Не каждый рискнул бы указать на преступника, не будучи уверен, что сумеет собрать доказательства. Теперь же, когда доносительство стало профессией, доносы и наветы потекли рекой, течение которой захватило и Меншикова. Главным его обличителем стал обер-фискал Алексей Нестеров, неукротимый борец с расхищением казны. Это он вывел на чистую воду сибирского губернатора князя Матвея Гагарина, по повелению императора преданного казни за злоупотребления – Петр умел быть безжалостным. Но как тут не упомянуть, что спустя время сам обер-фискал был уличён в мздоимстве, предстал перед судом и был четвертован. Это должно нам многое сказать об особенностях того времени…
Попробуем все же разобраться в том, что делал Меншиков с точки зрения норм российского законодательства первой четверти XVIII века – а не «закона о куске веревки», от принятия которого царь, смущенный репликой генерал-прокурора, отступился. Возможно, причина столь мягкого отношения Петра к фавориту кроется вовсе не в преференциях, основанных на личной приязни и многолетней дружбе?
Присмотримся внимательнее, на чем выстраивают советские историки свою картину преступлений Меншикова. На изначальном постулате, что в любые «несоветские» времена все сановники и вельможи, облеченные царским доверием, обогащаются за счет государства. Наверное, из слов Ягужинского это почерпнули – и возвели в принцип…
Зерно правды, надо признать, здесь есть: там, где существует режим абсолютной власти одного человека, подобные пороки расцветают пышнее. Но нельзя же слепо обобщать! Во все эпохи мы различаем способы обогащения противозаконные и не противозаконные. Скажем, чиновник выдает купеческой компании или артели подряд на поставку леса, сукна, фуража, провианта… и немного завышает цену. Более того, маскируя свою личную причастность к этому контракту, сановник заключает его через третьих лиц. Причем завышает он цены чуть-чуть, а в итоге барыши со всех контрактов, в силу их объема, получает колоссальные. Размер оборота имеет значение!
Занимался этим Александр Данилович? Да все они этим тогда занимались! Было это уголовно наказуемо по петровскому законодательству? Как посмотреть: если чиновник забирал деньги сразу в карман, то – казнокрад. А если по контракту забирали все купцы, а потом возвращали избыток подрядчику в виде подарков? Это не приветствовалось, но и наказуемо не было. Действительно, подобные прегрешения, в наши дни называемые «откатом», непросто доказать в любые времена.
По крайней мере, ни Долгоруков, ни Голицын – следователи по делу Меншикова 1714 года – доказать не смогли. Сам Петр вынес тогда резолюцию: «Прибыток [А. Д. Меншикова] весьма умерен».
К тому же – обратим внимание! – еще совсем недавно, в допетровские времена, подобный способ «заработка» царских чиновников, воевод и посадников считался естественным способом их «кормления». А новое законодательство при Петре только начинало складываться.
Более того (о чем обыкновенно советский историк умалчивал), эти «лишки» и «прибытки» в течение почти всех 10-х годов XVIII века Меншиков забирал в «свою приватность» практически с одобрения Петра.
Летний сад и Летний дворец.
Гравюра А. Ф. Зубова. 1716 год
Царь прекрасно сознавал, что его главному сподвижнику, поднявшемуся из самых низов, а потому лишенному солидной наследственной собственности, предстоит встать в один ряд со знатнейшими и богатейшими фамилиями российской аристократии. А значит, Меншикову неминуемо придется преодолеть огромный имущественный разрыв между ним и родовитыми соработниками. Да, Петр не забывал вознаграждать Александра Даниловича за его труды и подвиги денежными и земельными пожалованиями, но здесь даже царю следовало, как говорится, «знать меру». Ведь самоотверженно трудились и сражались, в общем-то, все военачальники и губернаторы, пусть Меншиков и первенствовал среди них в своих заслугах. Большой разрыв в «царских пожалованиях» неминуемо восстановил бы против него (да и против самого царя) других «птенцов гнезда Петрова».
Поэтому полагаю, что Петр совершенно сознательно отдавал Александру Даниловичу «на откуп» многие финансовые операции. По крайней мере, эта практика имела место в первое и второе десятилетия XVIII века. И только убедившись, что состояние Меншикова возросло достаточно, чтобы соответствовать его статусу в имперской иерархии (и даже начало соперничать с благосостоянием самых древних княжеских родов), Петр начал устанавливать перед своим фаворитом жесткие барьеры на его пути к обогащению.
Вторая же причина столь спокойного отношения Петра к «финансовым схемам» новоиспеченного вельможи состояла в простом факте, что Меншикову львиную долю «сэкономленных средств» приходилось тратить на бесчисленные государственные нужды!
Так повелось, едва фаворит стал «входить в силу». Уже в победном 1703 году, когда Петр-триумфатор возвращается с войны в Москву, по его указу для торжественного шествия строятся расписные триумфальные ворота. Три арки построены царской казною, четвёртая – из личных средств Меншикова.
Свои траты государственного значения Александр Данилович и расписал подробно как в своих объяснительных записках Петру, так и в ответах дознавателям. Разумеется, следователи – в силу понятных особенностей своих должностей – не проявляли к объяснениям Меншикова большого доверия. Но и опровергнуть не смогли. Действительно, издержки Александра Даниловича на такие деликатные вещи, как подкуп должностных лиц при иностранных дворах и оплата услуг шпионской сети в Скандинавии, Западной Европе, Польше и Малороссии, практически не поддавались учету. В большинстве случаев Меншиков даже не называл дознавателям имен своих разведчиков и иностранных агентов влияния. Доказательством того, что названные суммы были действительно истрачены, служила успешность самих военных операций и дипломатических переговоров. А сколько было истрачено на алмазный перстень, подаренный датскому генералу, невозможно было установить, даже если наведаться в Данию с экспертом-ювелиром. Поговаривали, что этот крупнейший в Европе алмаз не имел цены. С ним в сравнении показался бы безделушкою красивый экипаж, примерно в 1714 году преподнесенный Меншиковым в подарок калмыцкому хану, хоть и был экипаж английской работы и так хану полюбился, что тот в экипаже и послов от соседних владык принимал, и даже по праздникам обедал в нём.
Такие траты «во благо Отечества» мог себе позволить только русский патриот. А им, без сомнения, Александр Меншиков был.
Огромные расстояния, разделявшие Меншикова и Петра, когда сподвижники «в трудах державства и войны» были вынуждены действовать порознь, были самым веским аргументом в пользу подозреваемого. В большинстве случаев он попросту не имел времени согласовать свои траты с царем. Не было возможности и обозначать в каждом письме сугубо конфиденциальную информацию (опасность, что письмо будет кем-то перехвачено, всегда существует). А потому, будучи облечен полным царским доверием, Александр Данилович часто действовал «по обстановке» – на свой страх и риск.
Была у Петра и другая веская причина мириться с «вольным обращением» Меншикова с казенными средствами. Дело в том, что ни резиденция Петра в Преображенском, ни его Летний дворец в Петербурге по своей архитектуре, размерам и внутреннему убранству не подходили ни для официальных приемов, ни для проведения торжеств. Этим целям долгое время служил дворец, выстроенный Меншиковым для себя на Васильевском острове. Здесь взор гостей поражали живописные гобелены и персидские ковры, золотые и серебряные люстры цветного хрусталя, венецианские зеркала в золоченых рамах, наборные и разноцветной древесины столы на вызолоченных же звериных и птичьих ногах. Обширный сад за домом считался лучшим в городе после царского, а в нем оранжереи с цветами и фруктовыми деревьями, небольшой зверинец… Во дворце устраивались пиры в честь викторий и их юбилеев, бракосочетания приближенных к Петру особ, торжества по случаю закладки кораблей и спуска их на воду. А также – все семейные праздники Петра и его ближних.
По сути, этот дворец был домом и для Петра, который чаще всего направлялся прямиком туда по приезде в столицу, подолгу там работал, пировал… Ночевал в специально отведенных для него покоях. То есть Петр во дворце Светлейшего попросту жил (или подолгу гостил, это уж какое определение кому больше нравится). Эти приемы, обеды и прочие проявления хлебосольства могут составить целую хронику.
А. С. Пушкин в своем незавершенном трактате «История Петра I» писал: «…1703 год. В Петербург пришел первый корабль голландский с товарами, напитками и солью. Обрадованный Петр велел отвести шкиперу и матросам постой в доме Меншикова; они обедали за его столом, и Петр сидел с ними («С.-Петербургские ведомости», 1703 год, декабря 15)».
Или вот: год 1710-й. 31 октября – бракосочетание царевны Анны Иоанновны с герцогом Фридериком-Вильгельмом. Торжество происходило в доме князя Меншикова, в первый день стол был царский, а во второй – княжеский. Праздник завершается балом и фейерверком. Год 1711-й: 1 января Петр обедал у князя Меншикова; вечером – фейерверк…
И очень понятно, что Меншиков не скупился на постройку и отделку главного дворца на тот момент столицы. Он организовал здесь лучшую в России кухню, отличный оркестр, держал в обширных дворцовых конюшнях породистых коней и дорогие рессорные кареты.
Тем же целям служили летние резиденции на Котлин-острове и в Ораниенбауме. Роскошь дворцов Северной столицы не была причудой Меншикова. На ней настаивал сам Петр. Статус имперской столицы требовал огромных расходов.
Возникает невольный вопрос: если эти дворцы служили интересам всей империи, почему же Петр не хотел сделать их «госсобственностью», как сказали бы сегодня?
Но Петр не случайно наречен был Великим и носил титул «Отца Отечества». Этому гениальному человеку не требовалось пройти суровую школу «советского социализма», чтобы убедиться в том, что любой дворец, любая кухня (не говоря уже о меблировке и каретном парке) требуют «хозяйского пригляда». Для Петра Алексеевича было вполне очевидно, что дворцы, находясь в собственности Меншикова, будут содержаться куда лучше, чем «государственные». «Хозяйское» будет своевременнее ремонтироваться и обновляться, будет не только соответствовать зарубежным образцам, но и задавать тон европейским стандартам. А лучше всего на роль рачительного и изобретательного хозяина этих дворцов подходил именно Меншиков.
Да и царская казна немало экономила, когда в государственную, по ее назначению, недвижимость вкладывался Александр Данилович. Известно, как Петр «в бытность свою в Польше», 1707 году, «повелел князю завесть по образцу римско-императорского придворного штаба обер-гофмейстера, камергеров, гофмаршалов, камер-юнкеров и гоф-юнкеров, канцлера, шталмейстера, капельмейстера и прочее». Вот так: «повелел завесть», ни больше ни меньше!
В итоге дворец Меншикова оказался полон челяди, в том числе дворянского происхождения (эти числились в гвардии сержантами). Выезды его поражали город своею пышностью. Выходя в сопровождении многочисленной свиты, фаворит садился в лодку, снаружи раззолоченную, а внутри обитую зеленым бархатом, и плыл на ней к Исаакиевской площади, где ждала запряженная шестеркой карета с золотым гербом на дверцах и такой же княжеской короной на империале. Лошадиная сбруя была из малинового бархата с золотыми или серебряными украшениями. Сохранилось описание процессии: «Впереди шли скороходы и служители дома в богатой ливрее; потом ехали музыканты и пажи верхом, в синих суконных и бархатных кафтанах с золотыми позументами по швам; у кареты шли шесть камер-юнкеров, из которых один держался за ручку дверец. Отрядом драгун Княжеского полка заключалось шествие». Не хотим сказать, что всё это великолепие претило Светлейшему. Разумеется, нет – оно ласкало тщеславие выходца из низов. Но и не только его собственное. Надо так понимать, что император желал, чтобы Меншиков служил своеобразной витриной государственного могущества.
Иначе не случился бы известный анекдот – в старом смысле этого слова, то есть поучительная история из жизни реальных лиц. Анекдот относится ко времени, когда у Петра уже появились серьезные претензии к способам меншиковского обогащения, и «любимец счастия» был оштрафован на крупную сумму: 200 000 рублей. Посетив князя, император вдруг обнаружил, что со стен дворца исчезло богатое убранство и появились простые обои. «Я принужден был продать свои гобелены, чтобы удовлетворить казенные взыскания», – объяснил Меншиков. «Прощай, – гневно сказал государь, – в первый же приемный день твой если я найду здесь такую же бедность, не соответствующую твоему званию, то заставлю тебя заплатитъ еще столько же!» Разжалобить императора не удалось, гобелены были возвращены – Петр проинспектировал дворец и остался доволен. Анекдот, согласитесь, кое-что поясняет в характерах и взаимоотношениях обоих персонажей.
А чего стоили шикарные подарки, которые Меншиков преподносил Петру – и как императору, и как близкому другу. Вспомним только военный фрегат на именины! Сегодня с трудом в это верится, но когда Данилыч не успевал что-то придумать, он вручал Петру в подарок на именины, день рождения, на Рождество или Пасху просто… деньги. Тут «мелочью» вроде аглицкого экипажа для хана не отделаешься. Однажды он подарил императору 100 000 рублей серебром.
При этом жалованье петровских губернаторов было отнюдь не сказочным: 1200 рублей плюс 600 четвертей хлеба (для губернатора петербургского – вдвое). Для сравнения: маршал Огильви, когда-то отставленный без особых сожалений, получал то ли 6, то ли 7 тысяч рублей.
Разумеется, имперские дознаватели и советские историки вольны были не учитывать в своих расследованиях всех этих обстоятельств, но Петр, вчитываясь в отчеты Долгорукова или Голицына, конечно, не мог все это не припомнить и не учесть. Этим, в сущности, и объясняется его реакция на множество доносов в течение двух десятилетий.
Но, как говорится, «вода камень точит» – и доносы подточили даже мудрое спокойствие Петра. Вторично – после 1714 года – Петр потребовал серьезного отчета от Меншикова по финансовым операциям в 1718 году. Основанием для этого послужили несколько обвинений Светлейшего в хищении более 120 тысяч серебряных рублей. Петр, стремясь к максимальной объективности, привлек к делу экспертов военного суда. (В сущности, на этом факте и зациклилась советская историография: Меншиков, мол, был предан военному суду.) И почему-то забывается, что и на сей раз Александр Данилович уверенно оправдался. Доказал, что «изъятие» им денег из казны казнокрадством не было: он попросту вернул себе сумму, которую сам истратил на государственные нужды за минувший год. Единственной его виной являлось то, что взял деньги, «не бив челом государю», то есть не согласовав с ним. Так ведь и не сумел этого сделать, ибо Петр находился в сотнях верст. При этом, разумеется, Меншиков помнил о своих предварительных устных договоренностях с Петром, которые имели место еще до Полтавы и вполне узаконивали такой способ обращения Меншикова с частными и казенными финансами. Должен был помнить о них и Петр.
Возникло же это дело потому только, что Меншиков вернул себе деньги не из общей имперской или петербургской казны (там просто не было свободных средств на тот момент), а из губернских московских. Вот Московская губернская канцелярия и возмутилась – начала доказывать, что Меншиков взял больше, чем потратил.
Доказать это Московской канцелярии удалось – и потому Меншиков вернул в казну «незаконный прибыток» плюс по распоряжению Петра выплатил тот самый огромный штраф. Казалось бы, все справедливо. Но, думается, это наказание Меншикова было скорее «образцово-показательным мероприятием», для острастки действительно вороватых чиновников. Петр не мог не понимать, что Светлейший, хотя и «не обидел себя», возмещая убытки из московского бюджета, в следующий раз потратил бы на нужды империи из собственного кармана вдвое больше. Российская держава расширялась, крепла, ей требовались все большие вливания. И богатство Меншикова становилось неким запасным резервуаром государевой казны, своего рода госрезервом, откуда в экстренных случаях (а эти случаи происходили все чаще) можно было заимствовать необходимые средства.
Нельзя забывать и о том, что богатство Меншикова, не дающее покоя тысячам завистников, во многом основывалось на его предпринимательской деятельности. Хотя эта деятельность была абсолютно законна и легальна, она оставалась в новинку для аристократии Российского государства. Даже впоследствии, по истечении двух веков, для многих дворян – представителей сословия, на которое прежде всего опиралось российское самодержавие, – предпринимательство оставалось «тайной за семью печатями». Производство и торговля (бизнес, как мы говорим сегодня) считались уделом купцов и мещан. А «правящему классу» заниматься, мол, этим зазорно. Аристократия жила на царские пожалования, то есть подневольным трудом крепостных крестьян (и даже после того, как обязательность государевой службы для дворян была отменена). Поместья кормили дворянство, пока сохранялось крепостное право… А с его отменой и всплыла вся беззащитность и никчемность большинства помещиков, в особенности низшего и среднего звена. В конце XIX – начале XX века они уже не могли стать опорой для своего государства и империя пала.
Как знать, если бы деловая хватка Александра Даниловича не была осуждена обществом, а стала бы для него примером того, как добиваться успешности, – может, и Российская империя устояла бы под историческим шквалом XX века? Ведь она уже имела бы фундамент из управленческого класса совсем иного качества. Почему бы нет?
Давайте же рассмотрим ближе основные источники доходов Меншикова, чтобы понять, были ли они преступны, шли ли вразрез с общественными интересами.
Если в начале славных дел Меншикова благосостояние его росло за счет военных трофеев и доходов с пожалованных государем поместий, то в дальнейшем он, ничуть не заботясь о несоответствии своих действий русской аристократической традиции, превращает нажитое в оборотный капитал.
Прежде всего он переводит крестьян на оброк. Русское дворянство только век спустя, в лице своих наиболее передовых представителей (пушкинский герой Евгений Онегин, например), увидело, что оброк гораздо выгоднее и эффективнее барщины.
Затем Меншиков создает на своих усадьбах промыслы по переработке сырья и полезных ископаемых. Как в южных, так и в северных своих поместьях ставит винокурни и начинает поставлять вино и водку в царские кабаки. В окрестностях Санкт-Петербурга организует собственное кирпичное производство и распиловку леса, чтобы снабжать материалами стройки Северной столицы.
Под Ямбургом Меншиков ставит хрустальный завод. Часть его продукции – стекло, посуда, зеркала, хрусталь – покрывает нужды казенных и собственных зданий, а часть поступает на свободный рынок.
Часть прибыли Меншиков сразу пускает на «расширение бизнеса» – за 40 000 рублей покупает соляные промыслы в Тотемском уезде и несколько поморских и волжских рыболовецких артелей. Предлагает Апраксину и Шафирову на паях открыть «шелковую мануфактуру». Те долго робеют перед неизведанным, терзаются сомнениями, но Меншиков знает, чем их заманить: сообщает, что Петр Алексеевич, будучи в Париже, «зело завидовал ткацким их мануфактурам и премного желал, чтобы и у нас таковые завелись». Тем не менее Шафиров и Апраксин ударили по рукам с петербургским губернатором только после того, как Меншиков заказал сам в Париже оборудование для изготовления шпалер.
Рискнем предположить: если бы предпринимательская жилка Меншикова стала образцом для подражания всего российского дворянства, то развитие производительных сил в России уже к XIX веку достигло бы европейского уровня. А вместо этого фигура Меншикова (после низвержения, ссылки и гибели Светлейшего) надолго стала объектом для скептических усмешек «высшего света».
Одним из главных обвинений в адрес Меншикова стало так называемое «Почепское дело». Новая волна доносов уличала князя в незаконном захвате земель, окружавших его малороссийские поместья, и в превращении вольных украинских казаков и хуторян в собственных крепостных. Любопытно, что именно сегодня этот аспект деятельности Меншикова дает украинским националистам одно из «исторических оснований» считать Россию традиционным оккупантом, агрессором и вообще врагом номер один.
Что ж, Меншиков в постполтавский период действительно скупал малые имения вокруг своих, пожалованных государем за ратные подвиги, в окрестностях Почепа (эти земли ранее принадлежали изменнику Мазепе). Но едва ли его действия можно называть «захватом». Мелкопоместные украинские шляхтичи охотно продавали свои земли Светлейшему. Известно, что он истратил на их приобретение около 200 000 рублей.
Тем не менее местные жители – казаки и хуторяне – начиная с 1717 года, шлют государю бесчисленные жалобы на князя. В итоге Петр передает все «почепские кляузы» на рассмотрение Сената, а Сенат в свою очередь отправляет в Малороссию межевщиков – для проверки соответствия границ владений Меншикова.
И ведь межевщики Сената в итоге узаконили все новые границы имений Светлейшего. Все то, что Меншиков «спрямил» в свою пользу, было признано целесообразным. Думается, это было целесообразным и в исторической перспективе: то, что Меншиков выравнивал социальные условия украинского и великоросского крестьянства, явно способствовало формированию единой нации. А точнее, воссоединению восточного славянства, искусственно разобщенного в XIII–XIV веках по причине натиска на Русь монголо-татар с востока и европейских завоевателей с запада. Затем восточные славяне – великороссы, малороссы, белорусы – снова начали объединяться под эгидой Московского царства (а теперь – в империи Петра Великого). И только преодоление всех социальных особенностей и противоречий, которые не могли не возникнуть за два века, пока земли Руси были разлучены, могло вновь сцементировать русских, малороссов и белорусов в единый народ. Меншиков предлагал стереть эти «особинки» решительно и быстро. И мы позволим себе усомниться в верности решения «национального вопроса» теми правителями России, которые, не уловив советов Меншикова, не двинулись по этому пути. Мы сегодня, в XXI веке, наблюдая известные события как в «братской Украине», так и в «союзной Белоруссии», не можем не задуматься о том, какой вред нашим народам нанесла подобная благодушная толерантность. Не была бы уместнее жесткость «социальной политики» Меншикова на вновь приобретенных территориях? Если бы эта его политика приветствовалась в общегосударственном масштабе, к XX веку мы снова имели мы единый народ на всем пространстве нынешних России, Украины и Белоруссии, как на Руси Х – XIII столетий. И никакие геополитические происки «западных партнеров» и местных националистов были бы такому государству не страшны.