…Впервые в 1716 году Петр отправился за границу без своего бессменного наперсника.

За несколько лет до того появляются первые серьезные жалобы Петру на Меншикова. Так, вскоре после возвращения Светлейшего из Польши, откуда он после полтавской виктории выгонял шведские корпуса, Петру была подана жалоба за подписью вдовы литовского гетмана Огинского, верного сторонника Петра, идеолога сближения Речи Посполитой и России. В письме сообщалось, что Меншиков, пользуясь финансовыми затруднениями гетмана, связанными не с чем-нибудь, а со снабжением российской армии в войне со шведами, приобрел у него за бесценок все земли Езерского староства. Огинский же настолько любил эти земли, что от огорчения скоропостижно скончался в 56 лет, пробыв великим гетманом всего год.

Разумеется, Петр, не желавший обострять отношения с друзьями в Польше, незамедлительно повелел Меншикову вернуть староство вдове Огинского. Причем без взыскания суммы, истраченной на покупку.

Впервые Петр серьезно распекает Светлейшего в письме, отправленном из Прутского похода: «Зело прошу, чтоб вы такими малыми прибытки не потеряли своей славы и кредиту!..»

Неудивительно, что Меншиков искренне оскорбился и даже язвительно спрашивал Петра в ответном письме, кто же ему, Светлейшему, вернет разграбленные польскими солдатами и местным населением припасы, которые ему пришлось возмещать из личных средств?

Неизвестно, чем могла закончиться для Меншикова эта перепалка, если бы Екатерина, сопровождавшая Петра в походе, не поспешила умерить гнев мужа и не помирила бы двух друзей.

Меншиков в свою очередь, несколько остыв, извещал Петра, что ко дню его тезоименитства готовит ему «предивный подарок» – на воду будет спущен фрегат «Самсон», построенный на собственные средства губернатора. Это воистину был достойный царя подарок.

В действительности же Меншиков по такому случаю не построил (он не успевал это сделать!), а попросту купил фрегат в Голландии. Узнав об этом, Петр Алексеевич не расстроился, а даже напротив – повелел продолжить практику закупки кораблей за рубежом, в Голландии и Англии, благо походная казна шведского короля после Полтавы оказалась в руках россиян.

Отношения Петра и Меншикова снова наладились. Нет, Петр не был склонен забывать любую вину даже «фринту» и «брудеру». Он просто отказывался «брудера» ввергать в опалу, но при этом давал понять, что недобрые дела помнит и ждет, чтобы исправлены они были добрыми. А Брикнер сообщает, что, отряжая Меншикова в Померанию, царь писал ему: «Говорю тебе в последний раз: перемени поведение, если не хочешь большой беды… Не мечтай, что ты будешь там вести себя, как в Польше; ты мне ответишь головою при малейшей жалобе на тебя».

А все же послал туда – именно Меншикова. Потому что от этой кампании ждал многого.

После того как войска Карла XII были изгнаны из Лифляндии и Эстляндии, шведы откатились в Померанию. Там они засели в старых крепостях, модернизированных по последнему слову тогдашней военной науки.

России сами эти укрепления и территории, в сущности, были не нужны. Но Петр мечтал окончательно выбросить Карла с южного и юго-западного побережья Балтики, чтобы запереть его в холодной Скандинавии и тем самым вынудить заключить долгий мир, который закрепил бы юридически все приобретения России за период Северной войны. Кроме того, союзнические обязательства России перед Данией требовали участия русской армии в Померанской кампании.

Хотя Северный союз и прекратил существование в 1706 году – по факту захвата Швецией Саксонии и Польши и предательского отречения Августа II от польской короны, после разгрома войск Карла на Украине – теперь Союз был восстановлен в мгновение ока. Даже Дания, покинувшая его еще в 1700 году, после первых поражений, охотно вернулась к прежним союзникам. Петр был этому искренне рад: в отличие от Польши и Саксонии, Дания обладала достаточно сильным военным флотом. Теперь, чтобы не отставать от нее и в союзе с датчанами заявить о себе как о морской державе, России следовало скорее нарастить численность собственного Балтийского флота.

Но, как ни странно, стоило Дании, Саксонии и Польше вновь объединиться, все опять стало разваливаться. Без России у них ничего не клеилось. Думается, главной причиной был предельный эгоизм западноевропейских союзников. Каждый тянул одеяло на себя, стремился выговорить себе при дележе осколков шведской империи кусок получше, а потрудиться над окончательной победой при этом – поменьше.

Предчувствуя, что все это может закончиться большой бедой, Петр и решил отправить в Померанию командовать русскими войсками Данилыча. Здоровье Меншикова не слишком улучшилось, но выхода не было. Петр и свое здоровье ради блага государства не берег, и при выборе между упрочением победы в Северной войне и смертельной опасностью для Светлейшего отдал предпочтение, естественно, интересам державы. Впрочем, Меншиков был только благодарен государю за представившуюся возможность проявить себя.

В середине весны 1712 года он прибыл в Померанию. Войска приветствовали фельдмаршала неистово. Мало кто знал, что обессиленный болезнью, не оправившийся толком Меншиков велел привязывать себя за пояс к багажным крюкам, чтобы не выпасть из коляски по дороге.

В итоге союзное войско под командованием Меншикова (то есть русские войска при поддержке датчан и саксонцев) осадило крепости Штеттин и Штральзунд. Но датчане не доставили обещанные ими еще осенью осадные пушки – в итоге приступы откладывались несколько недель кряду. Так дотянули до самого лета – до приезда Петра. Государь не поставил в вину Меншикову эту затяжку. Без осадной артиллерии взять такие фортеции не было возможности. В письмах Меншикову с дороги Петр сетует: «Что поделать, коль таких союзников имеем».

Проехав мимо этих крепостей, Петр уехал на лечение в Карлсбад. Штурм решили перенести на другой год. Русские войска ушли на зимние квартиры.

Между тем союзники, склонные уже почивать на лаврах, недооценили упорства не смирившихся с бесчисленными поражениями шведов. Осенью 1712 года корпус генерала Стенбока маршем движется в Мекленбург, навстречу датским и саксонским войскам. Получивший сообщение об этом Петр настоятельно советует союзникам уклоняться от генерального сражения с неприятелем до прибытия войск Меншикова, а тому приказывает поторопиться.

Но датчане и саксонцы не захотели делить «лавров победителей» с русскими. 9 декабря они уверенно вступают в сражение со шведами при Гадебуше. Меншикову никак не поспеть к битве. В итоге армии союзников разгромлены шведским корпусом Стенбока. Шведы захватывают всю их артиллерию и берут 4000 пленных. Чуть было среди них не оказался сам датский король Фридрих IV. Сюжет перевернуло лишь прибытие армии Меншикова. К 1713 году Светлейший загоняет шведов в крепость Фридрихштадт. Стенбок взрывает шлюзы, и морская вода затапливает окрестности. Над водной гладью возвышаются только две дамбы, а на них Стенбок приказывает втащить пушки: не подходи!

Впрочем, азарт Меншикова и присоединившегося к войскам Петра водами не охладить. Они предлагают союзникам выработать совместную диспозицию по осаде и взятию крепости. Но, к удивлению русских военачальников, датчане и саксонцы наименовали Фридрихштадт «неприступной цитаделью» и вообще отказались участвовать в столь безнадежном деле.

31 января 1713 года русское войско само, без союзников, двинулось на штурм цитадели прямо по дамбам. По первой дамбе шла пехота – ею командовал Петр, по второй устремилась навстречу шведским пушкам и фузеям кавалерия, традиционно ведомая Меншиковым.

Как ни трудно в это поверить, страшного кровопролития, которое предрекали союзники, не случилось. У шведов просто сдали нервы – они побежали. Самые мужественные из них задержались только для того, чтобы успеть столкнуть с дамбы в воду несколько десятков пушек…

Остатки шведских войск укрылись в Тоннинге, цитадели вдвое крепче Фридрихштадта. Но безотлагательные дела государства давно призывали Петра в Санкт-Петербург. Он поручил осаду крепости Меншикову. Теперь датский король не замедлил предложить свою помощь. Меншиков не отказался, но по суше к городу датчан не подпустил. Он предписал датскому флоту блокировать Тоннинг с моря, русское же войско обложило крепость с суши. В итоге у Стенбока явилась «превеликая нужда в пропитании» и пресной воде. В городе возникла эпидемия чумы…

Но тут союзники-датчане подложили все ту же «свинью» – их осадная артиллерия снова не пришла к намеченному штурму. Была ими сорвана и доставка фуража для кавалерии.

Тем не менее 16 апреля 1714 года Меншиков решает идти на штурм. После того как были захвачены бастионы стоящей на подступах к Тоннингу крепости Гардинг, генерал Стенбок лично прибыл в ставку Меншикова для переговоров о сдаче. Шведский военачальник требовал «почетной капитуляции», которая давала шведам право оставить при себе знамена, офицерские кортики и «триумфальные знаки». Меншикова в те дни терзала лихорадка из-за обострения легочной болезни, он был ею измучен и слаб, однако не только не пошел ни на какие уступки, но и потребовал у Стенбока сдать даже все войсковые музыкальные инструменты, используемые для военных торжеств – трубы, литавры и флейты: еще не хватало, чтобы проигравшие удалялись под марш собственного оркестра! Шведы должны были покидать крепость, складывая все оружие и склоняя знамена к ногам победителей. Стенбок был вынужден принять эти условия.

Надо сказать, в апреле 1714 года, пересчитывая пленных шведов в Тоннинге, Меншиков был удивлен не менее, чем после Переволочны. Оказалось, что он снова взял в плен целую армию – 11 500 человек. При желании, при надлежащих героизме и самоотверженности они могли обороняться в цитадели годами. Но шведы больше не верили в победу над русскими в этой войне. Это парализовало их волю еще сильнее блокад с моря и суши.

1714 год показал Меншикову, что на европейских союзников, будь то саксонцы, датчане или поляки, русскому воинству надеяться нельзя. Его письма Петру этой поры полны горячего желания убедить государя в том, что русским войскам в Западной Европе делать нечего: «они» норовят таскать каштаны из огня нашими руками. Но у Петра свои резоны – и он приказывает Меншикову оставаться с войском в Померании.

Меншиков повиновался – и по пути создал угрозу вольному городу Гамбургу. И отвел ее от большого порта лишь в обмен на контрибуцию в 100 000 талеров. Это было своеобразное наказание за высокие доходы, которые Гамбург извлекал за высокодоходную торговлю с врагом России – Швецией. Петр остался доволен предприимчивостью Меншикова и распорядился отправить из них «добрую часть» Куракину в Голландию: «зело нужно для покупки кораблей».

Впереди перед Меншиковым уже маячит Штеттин – последняя сильная крепость, остававшаяся под шведским контролем на южном побережье Балтики. Она России, по сути, и не нужна – Петром, Меншиковым и Шереметевым и так уже захвачено много портов-крепостей в Ингерманландии, Лифляндии, Эстляндии, Курляндии и Померании. Но, захватив Штеттин, легче заставить Швецию подписать мирный договор, который закрепил бы за Россией все петровские завоевания. Петр мечтает даже о высадке десанта в Скандинавию – на исконно шведские земли. Но Меншиков убеждает, что такая спецоперация преждевременна: военный русский флот еще недостаточно силен.

При осаде Штеттина опять подводят с артиллерией датчане и саксонцы. Жалуются на осеннюю распутицу (стоит сентябрь, льют дожди) – пушки-де трудно подвезти из их «невероятно отдаленных», как кажется им, государств. Меншиков вступает в переговоры с датским королем лично, но максимум, чего добивается – король обещает выделить русским войскам провианта и денег, причем взаимообразно, да еще и с условием, что Штеттин после падения будет передан датской короне. Меншиков вне себя от такой наглости, но пока сдерживается, отписывает о результатах переговоров Петру. В этом вопросе он не может ничего решать сам, обязан выполнить государевы указания.

А Петр и сам ломает голову, как тут быть. В Померании, завоеванной русским штыком, столкнулись интересы сразу всех союзников. Ситуация слегка упростилась после того, как Саксония и Польша официально отказались от Штеттина. Август II, саксонский курфюрст и король польский, проявил благоразумие. Точнее, его запугал Меншиков, уверивший курфюрста, что вскоре уведет отсюда свое войско, оставив саксонцев и поляков один на один со шведами, которые наверняка город-трофей у них отнимут.

Август еще раздумывал – претендовать ли на Штеттин, рискуя ссорою с русскими, но тут Пруссия предложила соблазнительную сделку: она готова купить права на город за 250 тысяч талеров. Обнищавший за годы войны польский король скрепя сердце согласился.

Между тем около сотни саксонских пушек все же доползли до Штеттина. Меншиков расставил их вокруг шведской крепости так мастерски, что, когда он повел бомбометание, весь город охватил пожар, и вскоре гарнизон Штеттина капитулировал. Так Александр Данилович захватил еще одну шведскую крепость, не пролив ни капли русской крови.

Далее начались дипломатические затруднения. Кому передать город – Дании или Пруссии, которой продал свои права курфюрст?

И происходит удивительная вещь. Меншиков, не дождавшись ответа Петра, передает город Пруссии, а окрестные земли – Голштинии. Датский король какое-то время пребывает в шоке, а затем начинает слать гонцов в Россию, к Петру. Действительно, казалось бы, для сплочения Северного союза Штеттин следовало передать датчанам!

Германский историк Виттрам выдвинул гипотезу о том, что Меншикова просто подкупили пруссаки. В те годы, когда Меншиков в нашей историографии считался прежде всего вором и коррупционером, эта версия была признана едва ли не истиной в последней инстанции. В расследовании Петра действительно фигурирует сумма в 5000 дукатов, принятая Меншиковым от голштинского министра Герца.

Кстати, кто такой, собственно, этот Герц? Это был международный авантюрист, служивший в том числе и у короля Карла XII. Основная его цель состояла в том, чтобы внести раздор в ряды участников коалиции, оставить Россию без союзников, наедине с сильной Швецией, и тем обеспечить последней победу. Между прочим, закончит Герц плохо: после смерти Карла XII будет шведским же правительством арестован – и казнен за свои авантюры. От шведского суда не спасло его и то, что он был иностранным подданным…

Можно смело предположить, что и дукаты свои министр Герц передавал не для того, чтобы реально «купить» содействие Меншикова, а в надежде завязать очередную интригу. Всплывет история с якобы подкупом влиятельного лица – вот и ссора между союзниками, и скандал в «ближнем круге» Петра, самого непримиримого соперника шведов. Это могло интересовать авантюриста куда больше, чем интересы Пруссии. Сам он ведь был не пруссаком, а голштинцем. К тому же как человек своего времени прекрасно знал: такие подношения первым лицам в ту эпоху были в порядке вещей, и это совсем не означало, что принявший подношение вельможа обязуется обменять его на предательство интересов своего государства.

Тем более что за годы войны в Померании, на которой Петр бывал наездами, а Меншиков постоянно, Светлейший мог неоднократно проверить надежность датских «алиртов» (союзников то есть), и теперь чистосердечно полагал, что, избавившись от благосклонной помощи датчан, Россия практически ничего не теряет. И наоборот, делая Дании такие подарки, как Штеттин и Померания в целом, Россия вырастит себе серьезного конкурента и противника на Балтике. Действительно, датчане, обладавшие сильным военным флотом, быстро могли занять в Северной Европе освободившееся место Шведской империи.

Это усиление Дании (пока союзной, но что будет завтра?) не совпадало с интересами России. Это прекрасно понимал Меншиков. И он быстро выводит с этих спорных территорий русские войска, чтобы датчане и шведы быстрее столкнулись там нос к носу и сцепились, продолжая ослаблять друг друга.

О, как же был разгневан Петр при встрече с Меншиковым! Датский король успел накляузничать – он слал Петру письмо за письмом, курьера за курьером, которые опережали Меншикова на его пути домой. Но в этот раз Александру Даниловичу удалось оправдаться. Ему было чем доказать государю ложность многих обвинений. Так, датчанин утверждал, что переговоры с Пруссией, Саксонией, Голштинией и Польшей Меншиков вел тайно от него. Но документы подтверждали, что представитель датчан, генерал-лейтенант Девиц, присутствовал на всех переговорах. Кроме того, датчане имели возможность перекупить Штеттин. О невыполнении союзнических обязательств датчанами Меншиков также предоставил полное досье Петру. Здесь были исчерпывающие сведения и о систематическом непредоставлении обещанной артиллерии, и официальный отказ снабжать русскую армию продовольствием.

В итоге Петр, изучив все документы, обнимает Меншикова и ратифицирует его договор о разделе Штеттина и Померании между Голштинией и Пруссией.

Впрочем, похоже на то, что это было примирение ради общего дела. Петр вообще бывал довольно подозрителен – даже ко многим из «ближнего круга», к «птенцам» своего гнезда. Документам царь поверил, но ему, должно быть, так и слышался звон призрачных дукатов. Легкая тень легла на их отношения. Воюя все так же удачно, «славу» – по слову Петра – Меншиков сохранил, а вот с «кредитом» – кредитом доверия – выходило подчас менее гладко, чем Светлейшему хотелось бы. Сужу об этом по тому, что историк А. Брикнер привел слова императора, сказанные им в конце своего царствования супруге, всегда продолжавшей защищать Светлейшего: «Меншиков в беззаконии зачат, во грехах его родила мать его, и в плутовстве скончает живот свой, и если он не исправится, то быть ему без головы».