Деятельность Александра Даниловича после Полтавы оценивается историками в основном в отрицательных красках. Это незаслуженно, но объяснимо. Вслед за громкими военными победами, которые составляли славу русской армии и были у всех на устах, пришла повседневная неброская губернаторская деятельность. Она требовала огромного напряжения, но результаты ее оставались для непосвященных малозаметными. Тогда как, наоборот, сведения о пресловутых финансовых махинациях Светлейшего общеизвестны. В широком доступе находятся документы, связанные со следствиями, проводившимися по делам о злоупотреблениях князя. И если достижения Меншикова как военачальника признаны, то его деятельность на гражданской ниве еще не освещена в полной мере и не оценена. Хотя, судя по сохранившейся переписке царя с губернатором, можно смело утверждать, что деятельность эта была очень важна для Петра.

Победное продвижение русской армии в Северной войне напрямую зависело от наличия регулярного и боеспособного флота. Военные действия успешно велись русскими войсками на землях Ингерманландии, Курляндии, Лифляндии, Померании, Польши и Малороссии, но полная виктория была возможна только в совокупности с безусловным доминированием России в акватории Балтийского моря. В связи с этим Петр принял решение о формировании линейного флота.

Поначалу царь и Меншиков покупали военные корабли для Балтики за границей. Заграничные «приемыши», как называл Петр купленные суда, не могли решить стоящие перед страной глобальные задачи. Их дороговизна и качество, не отвечающее запросам русского царя, приводило к мысли, что необходимо в кратчайшие сроки наладить собственное производство большого количества военных судов. Меншиков по указанию царя приступает к основательному расширению российского кораблестроения.

Изображение брака его Царского Величия Петра Первого Самодержца Всероссийского.

Гравюра А. Ф. Зубова

Вторая задача, требовавшая незамедлительного и кардинального решения, – людской ресурс. На занятой территории Финляндии коренное население, возмущенное реквизициями, не способствовало спокойствию в русских войсках, остро вставала проблема дефицита съестных припасов, от решения которой зависела и боеспособность армии, и лояльность местных жителей. Но при этом единственная водная артерия, соединявшая новую столицу с глубинкой, обладала большим количеством весьма существенных недостатков. Хуже всего, что пропускная способность ее была катастрофически мала. Сильнейшие ветры и волны затрудняли проход судов с товарами даже летом, а период навигации и так короток… И лес, и съестные припасы – все доставлялось исключительно этим ненадежным путем. Сколько же нужно было потратить сил, какая нужна была неколебимая воля и вера в успех своего дела, чтобы в сжатые сроки обеспечить и армии и рабочих всем необходимым!

Май 1714 года выдался нелегким для Александра Даниловича. Он тяжело болен, но Петр рассчитывает на поддержку верного друга. Ко всем уже существующим обязанностям добавляется еще одна, предельно важная в глазах Петра – Меншиков становится главным смотрителем на строительстве кораблей, отвечает перед царем за создание русского военного флота. К этому времени на верфях уже ощущалась нехватка строительного материала, работа встала. Дело князя – чтобы на остров Котлин и в столицу продолжали поступать лес, камень. А ведь Меншиков параллельно занимался и гражданскими делами – в частности, созданием и украшением Петергофского парка.

Царь был осведомлен о тяжелом состоянии князя и всячески старался поддержать его. До нас дошло письмо царя к больному другу – приветливый, дружеский тон… Петр пытается взбодрить Светлейшего теплыми воспоминаниями, указывая на то, что оба они одиннадцать лет назад стали кавалерами высшей награды Российской империи – ордена Андрея Первозванного. Со своей стороны Меншиков ободрял государя вестями об улучшении своего здоровья, так как прекрасно понимал, что державный друг остро нуждается в нем и ждет скорейшего продвижения дел.

Тем не менее, полная трудоспособность вернулась к Светлейшему только в августе. До этого времени дела шли с переменным успехом, царь волновался, неоднократно взывал к Данилычу с настойчивыми просьбами «зело стараться».

Пока Меншиков отрядил вместо себя в Ладогу вице-губернатора Корсакова, чтобы тот содействовал бесперебойной отгрузке леса, а уж к концу лета, окончательно встав на ноги, с прежним рвением принялся оправдывать надежды.

Напомню, что Меншикову также приходилось немало сил и времени отдавать обязанностям губернатора и военного командующего на вверенной его попечению обширной территории: от Балтики на юг до Пскова, а на восток – до Твери, Торжка и Вологды. Строго говоря, границы его власти были даже шире: хозяйственные требования губернатора Санкт-Петербурга, в случае отсутствия противоречащих им царских указаний, были обязательны для исполнения властями всех других российских губерний, кроме московской. Это воистину делало Меншикова вторым лицом в государстве.

Неизменным оставалось и положение его, как самого близкого человека к особе Государя и его семье. Именно ему принадлежало «щастие» навещать царскую семью в отсутствие самого царя, проявлять всемерную заботу о ее здоровье и благоустройстве, едва ли ежедневно предоставлять достойный «царственных особ» досуг – в виде званых обедов, балов, фейерверков, театрализованных постановок, загородных прогулок, осмотров новых зданий, зверинцев, изваяний и живописных полотен, даже чтения вслух европейских газет.

Эта близость будет подчеркнута во время свадьбы Петра и Екатерины, сыгранной по всем требованиям русского обряда 19 февраля 1712 года. Венчались молодые в Исаакиевской церкви, праздновали – в Зимнем дворце. Меншиков выступал в роли маршала, то есть распорядителя. Именно по его сигналу каждый тост во время многочасового застолья сопровождался артиллерийским залпом из 11 пушек.

Триумфальный ввод шведских кораблей в Санкт-Петербург после победы при мысе Гангут.

Гравюра А. Ф. Зубова

На гравюре работы Алексея Зубова показана одна из «больших палат» дворца, где находятся молодые и их близкий круг приближенных. На переднем плане, спинами к зрителю, – дамы, между которыми сидит Екатерина, обернувшаяся к своей придворной. Не удивляйтесь диспропорции: желая привлечь внимание зрителя к невесте, Зубов изобразил ее лицо крупнее, чем у соседок. Справа от Екатерины сидят царица Прасковья Федоровна, княгиня Меншикова и ее сестра Варвара Арсеньева. На противоположной стороне стола – мужчины в праздничных кафтанах и париках. Здесь, в центре, Петр, а около него, с церемониальным жезлом, украшенным большим орлом, короною и крестом – Меншиков. Как раз жезлом он и подает – в окно – сигналы артиллеристам.

Опять он рядом, ближе некуда… Петр знает: этот сумеет распорядиться так, чтобы торжество гостям запомнилось на всю жизнь. Уже не раз доказывал. И докажет еще.

В последних числах июля 1714-го русский флот при деятельном участии Петра одерживает блистательную победу у Гангутского мыса.

Вначале Светлейший берется за организацию празднеств в честь нее с большим энтузиазмом. Но болезненное раздражение, вызванное тем, что на сей раз по состоянию здоровья сам он не смог принять личное участие в битве, приводит к тому, что уже через несколько дней губернатор Санкт-Петербурга пишет Петру о своей крайней ограниченности в средствах. Нет, теперь ему никак не организовать торжества, подобные тем, что поразили воображение современников по случаю Полтавской победы. А хуже – вроде бы и нельзя.

Прибеднялся? Или просто готовил сюрприз? Ведь в конце концов, как мы знаем, торжества в Санкт-Петербурге состоялись, и столь пышные, что царь был приятно удивлен.

Слава Богу, что в морских сражениях Петр чувствовал себя «как рыба в воде». Он сам был первоклассным флотоводцем. Но, на наш взгляд, в сухопутных походах и сражениях ему порой не хватало поддержки Александра Меншикова. Доказать это несложно: все штурмы крепостей и все баталии, в разработке и организации которых играл большую (или главную) роль Меншиков, увенчались славными победами. Но стоило Петру не взять с собой Данилыча в Прутский поход, как русскую армию – вроде бы уже и реформированную, и переобученную, и знакомую с дисциплиной – ждала досадная неудача. Сам Петр едва не попал в плен к туркам. Азов пришлось вернуть Османской империи.

Медаль за победу при Гангуте. 1714 год

К сожалению, за несколько месяцев до Прутского похода царю пришлось отстранить Александра Даниловича «от войны» до «полного исцеления тела». Светлейший, хотя в целом мог похвастаться завидным здоровьем, весной 1711 года надолго слег. Петр и его доктора всерьез опасались за его жизнь. Меншиков выкарабкался, но к лету приступ повторился, Александр писал Петру, что «в полторы сутки з десять фунтов крови ртом вышло». Современные историки от медицины полагают, что это были первые серьезные приступы хронической болезни легких, которые и доконают Меншикова 15 лет спустя.

Возможно, в наши дни богатырский организм Меншикова сумел бы победить эту болезнь. Но дело в том, что в начале XVIII века медики не понимали в полной мере пагубного влияния алкогольных возлияний на здоровье человека. Поэтому, не дожидаясь полного выздоровления, Александр начинал принимать самое активное участие в хмельных пирушках, что основательно снижало его иммунитет. Да еще рекомендовал всем родным и близким «сей способ служения Бахусу» как самое верное средство от «моровых поветрий и простуд». Уж так повелось при петровском дворе! И в пушкинской «Истории Петра», и в романе Алексея Толстого живописно изображен пьяный разгул, прочно вошедший в дворцовый и походный быт при Петре Алексеевиче, пример в этом «служении» подавал своим подданным сам царь. Выходки Всепьянейшего собора во главе с бывшим воспитателем Петра князем-папой Аникитой Зотовым сотрясали белокаменную еще в конце XVII века. Затем повседневные возлияния вошли у сподвижников царя в привычку. Как ни странно, это отнюдь не мешало интеллектуалам и богатырям Петровской эпохи вершить свои великие дела, но, увы, не могло не отразиться в итоге на их здоровье. Самые язвительные оценки нравов царского двора ходили уже среди современников, которые именовали Франца Лефорта – «дебошаном французским», Бориса Голицына – «человеком ума великого, но склоненного к питию». Князь-кесарь Ромодановский, как отмечал его современник, дипломат Куракин, – «пьян по вся дни». Так что Меншиков, к сожалению, не имел возможности быть полностью избавлен от общих «правил поведения» петровской элиты.

«Сим надежным способом», думается, Александр Данилович и довел свое заболевание до хронического состояния. Не могли остаться без последствий и боевые ранения, и походная жизнь в течение 10–15 лет, в холоде и сырости, на пронизывающем ветру, в седле, в палатках, а то и на голой земле…

Словом, здоровье Светлейшего больше не позволяло ему принимать участие непосредственно в баталиях. Можно только представить себе, как переживал Меншиков, что не было его с царем во время несчастливого Прутского похода, когда Петру чудом удалось избежать плена. Уверен, будь там Меншиков, третья русско-турецкая кампания Петра сложилась бы иначе. Как знать, не приобрела бы Россия не только балтийское, но и черноморское побережье уже в те годы, за полвека до Екатерины Великой?

Впрочем, для Александра Даниловича поражения Отечества были невыносимо тягостны, а победы – отрадны независимо от его личной к ним причастности. Даже если он не вел более под пулями свою кавалерию в атаку, он все равно оставался серьезно причастен ко всем победам русского оружия и в заключительные годы Северной войны. И кораблестроение, и коневодство, и литье пушек, а также формирование многих войсковых соединений, все тыловое обеспечение, включая сбор налогов, разработку практически всех стратегических операций русской армии и флота, входили в ведение Меншикова. Как ни странно, после его отхода от непосредственного участия в боевых операциях круг обязанностей Светлейшего только увеличился.

Петр напомнил ему об этом, отвечая на жалобу на «оскудение». Как бы пропустил мимо ушей сетования на невозможность провести достойно торжество в честь Гангутской победы. И утешенный Меншиков прикладывает максимум усилий, чтобы «пречестный праздник» удался. В итоге торжественная часть с участием европейских посольств, пышный банкет, фейерверки и увеселения для высокопоставленных иностранцев и пленных шведских офицеров доставили Петру большое удовольствие.

После официального торжества Меншиков на собственной шлюпке отвез иностранных вельмож в свой дворец. Специально ради этого события над водой была построена триумфальная арка. Вот только времени и денег для украшения арки изваяниями греческих божеств и прочими барельефами действительно уже не нашлось. Пришлось обойтись без мраморных эллинов – арку задрапировали «персицкими коврами».

Во дворец Меншикова был приглашен даже шведский контр-адмирал Эреншильд, который, поднимая тост, высказался в том смысле, что ничего подобного не лицезрел ни в Стокгольме, ни в Вене, ни в Лондоне, а если бы заранее увидел этот город, на болотах возведенный, сразу бы уразумел, что с Россией тягаться не следует, и увел бы эскадру подалее от ее берегов.

А датский посланник на этом празднике (возможно, в пику шведам и англичанам или чтобы угодить Петру) впервые назвал Россию империей. Правды ради, надо отметить, что захмелевший датчанин сперва нарек Русь по привычке – «Тартария», но под огненным взглядом Петра быстро поправился. Сказал, что мол, оговорился – он хотел сказать «Империя». Тогда Петр удовлетворенно кивнул и звонко сдвинул свой кубок с кубком Меншикова.

Действительно, при виде набережных Санкт-Петербурга, над возведением которого Светлейший трудился уже второе десятилетие, мысль об имперском статусе российской державы уже приходила сама собой.