…В 1807-м, с переменой в Анне, враз переменился и Нескучный: хозяйка облачилась в чёрное. Она совершает паломничество в Киево-Печерскую лавру, в ростовский Спасо-Яковлевский монастырь. Здесь находились мощи митрополита Димитрия Ростовского, скончавшегося при Петре Великом. Димитрий был единственным святым, прославленным в годы царствования Екатерины II (если помните, она специально приехала в монастырь к переложению мощей духовного писателя и проповедника в серебряную раку, изготовленную по повелению Елизаветы Петровны). Святитель Димитрий особо почитался знатью в Москве и Петербурге, которая, как писал профессор Московского университета фон Эдинг, желала «видеть в примере Димитрия возможность святости и в новой культуре России». Кстати, написанные Димитрием «Четьи-Минеи» были любимым чтением отца Анны Алексеевны.

Насельник Спасо-Яковлевского монастыря монах Амфилохий (в миру – Андрей Яковлев или Порецкий, богомаз) состоял в переписке с семейством Владимира Орлова. Амфилохий был известен как «гробовой старец» из-за того, что в течение сорока семи лет ежедневно молился по нескольку часов перед ракой с мощами св. Димитрия Ростовского, пока от долгого стояния у него не отнялись ноги, после чего старца приносили к раке в специальном кресле на колёсах. Он становится духовным отцом Орловой. Она, как и её дядя, постоянно переписывается с отцом Амфилохием, жертвует на нужды этой обители в общей сложности 300 000 рублей. Судя по всему, именно по подсказке Орловой-Чесменской в 1818 году Александр I наградил старца наперсным крестом с драгоценными камнями, который был выслан вместе с личным письмом, а императрица Мария Федоровна посетила Амфилохия (в 1823 году это сделает и сам император, чтобы побеседовать со старцем наедине).

К вопросу о замужестве никто не возвращается. Тем более что «молодой старый генерал» ещё накануне Отечественной войны умер от лихорадки и похоронен в имении Каменских, а сердце его мать хранит в приходской церкви её московского дома. Но и Анна хранит память о молодом генерале в своём сердце. Это не какая-то пламенная любовь – но очень тёплые воспоминания, которыми она дорожит. Конечно, Анна остаётся предметом матримониальных устремлений молодых московских дворян, но ей не без оснований кажется, что они могут быть движимы корыстным интересом: девушка получила просто фантастическое наследство, которое оценивали в 60 миллионов рублей. Мирская жизнь для многих – источник низких соблазнов… Жизнь иную она видит в стенах монастырей.

Уйти в постриг, правда, она и не думает. Да и Амфилохий её к этому не подталкивал. Скорее всего, «гробовой старец» разглядел в графине задатки, необходимые для того, чтобы облагораживать так называемый «свет». И действительно, внучка фельдмаршала Кутузова, графиня Дарья Фёдоровна Фикельмон писала об Анне: «Эта душа, целиком посвященная Богу, вносила в придворные салоны, где она вынуждена обитать, такую нежную терпимость, такую чарующую весёлость, столь благородную и элегантную манеру держаться, озаряла всех такой чудесной улыбкой…».

Видимо, ростовский старец оттого и не подталкивал Анну к принятию пострига, что понимал, как много полезного она может сделать в миру, имея склонность творить благо. Даже англичанка Уилмот, пробывшая в России всего два года, успеет заметить: «Графиня занимается благотворительностью, и настолько щедра, насколько это вообще возможно (…). Лучший комплимент, который я могла бы ей сделать, это сказать, что она достойна быть бедной. Ей следовало бы получить от судьбы какую-то иную награду, нежели доход в 40 тысяч фунтов, которые даются ей ежегодно независимо от всех достоинств её ума».

Вот почему она остаётся «в свете». Позже примет звание камер-фрейлины, совершит продолжительное путешествие в свите императрицы Александры Фёдоровны, будет давать балы и пиры. В 1826 году в московском дворце Орлова устроит приём для только что коронованной императорской четы. В заново отделанных искусственным мрамором парадные гостиных, по цвету мебельных гарнитуров в них названных голубой, малиновой и жёлтой, станет тесно – приглашена тысяча человек! В огромном бальном зале на 80 аршин зажгут 7000 свечей, огромные южные растения в позолоченных чанах будут «приятно мешать свою зелень с блеском позолоты и пунцовым цветом богатейшей драпировки». Бал, закончившийся далеко за полночь, будет иметь некоторое последствие: очарованный дворцом Николай I распорядится приобрести его у графини за полтора миллиона рублей и переименовать в Александринский в честь супруги, которой самодержец это владение подарит.

Сам же Нескучный сад, ещё прежде дворца постепенно выкупленный императором у знатных владельцев имений, располагавшихся на этой территории, образует в далёком будущем относительно небольшую (около 50 гектаров из 200), зато «срединную», историческую часть открытого в 1928 году и быстро ставшего знаменитым Центрального парка культуры и отдыха имени Горького.

И – кстати! Спустя много-много лет история, которая так любит рифмы, совершит удивительный кульбит.

Большое, поместительное здание (в нём почти сотня комнат), после Орловых несколько перепланированное под нужды семьи Александра I и украшенное по его вкусу (так перед входом в здание вместо грозных львов, традиционно охранявших дворцовые постройки того времени, появились фигуры двух мордашей – мощных охотничьих псов, почти таких же, как в древних Греции и Риме: Александр обожал охоту на крупного зверя) после Октября 1917 года станет Музеем дворянского быта, в котором герои романа «Двенадцать стульев» обнаружат мебельный гарнитур работы мастера Гамбса, потом – Музеем народоведения, а в 1934 году, после переезда ряда научно-исследовательских учреждений из Ленинграда в Москву, здесь разместится… Президиум отечественной Академии наук. Да-да, той самой, директором которой был когда-то самый младший из братьев Орловых!

А пока владелица дворца в Нескучном просто придерживается того образа жизни, который сама для себя определила и который продиктован её склонностями. Благо и подруги её были ей под стать. Об Ирине Хитрово (в замужестве – княгине Урусовой), с которой они упражнялись в мужской забаве с копьями, оставят такие воспоминания: «…По своему благочестию… не желала вкушать мясной пищи, но по своему христианскому смирению скрывала это под предлогом отвращения. (…) Была особенно добра и снисходительна и не только никогда сама ни про кого не отзывалась дурно, но не могла терпеть, чтобы при ней и другие про кого-нибудь злословили, и всегда при первом слове, бывало, остановит».

Примерно так же отзывались современники и о Бахметьевой, подруге покойного Алексея Орлова, с которой Анна сохраняла духовную близость. В 1817 году Мария Семёновна, отправившись на поклонение в Киево-Печерскую лавру, весь путь от Москвы до Киева проделала пешком. И вообще постоянно демонстрировала христианское смирение – неуклонно сожалея о его, смирения, недостаточности. Митрополиту Евгению она писала: «Ваше Высокопреосвященство, изволите извещать меня о получении книг переводных (…). Мне, по закостенелости моей и по малому смирению, нельзя сметь их читать (…). Уверишься, что любишь Бога, не имея сердца достойного Его любить, когда ещё долго надо молиться с мытарем. Не быв ещё доброй рабой, вообразишь, что годишься в дочки». Бахметьева подарила земли для основания пустыньки, да там и скончалась ещё до того, как пустынь станет Троице-Одигитриевым монастырём.

В 1824 году умирает старец Амфилохий. Все письма старца его духовная дочь бережно сохранила и приказала переплести их в том с золотым обрезом и с надписью, золотом же тиснённой по чёрной коже обложки: «Письма отца моего духовнаго священноиеромонаха Амфилохия». И тут бывший ректор столичной семинарии архимандрит Иннокентий, отправленный ныне на отдалённую епископскую кафедру из-за ссоры с важными вельможами, увлёкшимися мистицизмом, советует графине: почему бы ей не обратиться теперь за духовным наставничеством к его ученику – игумену Фотию, настоятелю Деревяницкого монастыря под Новгородом?

К Фотию? Конечно! Они ведь уже знакомы, и сын новгородского дьяка (бывшего диакона, снявшего с себя священный сан, чтобы вступить во второй брак) произвёл на Анну неизгладимое впечатление.

…Темны в Москве ночи, и опускаются они на Первопрестольную рано. Не зная древней столицы, пожалуй, заплутаешь. Хорошо, что есть в городе ночные сторожа: у них монах разузнал, где тут Донской монастырь и где Нескучный сад. И вот он – у богато изукрашенной кованой ограды. Высока изгородь и роскошна, а за ней – ещё более роскошный дворец, «яко царский». Смерду на воротах пришлось разъяснять, что монах – гость званый, его здесь ждут. Хорошо, что смерд с почтением отнёсся к облачению «Божьего человека» и проводил до крыльца.

Фотия и впрямь ждали. Хозяйка дворца отвела ему уединённую комнату, где готова была и постель, перед иконами поставлен светильник с елеем «и все потребное». «Рай земной!» – воскликнет в своих записках игумен нищего, разорённого новгородского Деревяницкого монастыря.

Комфорт в покоях, приготовленных для игумена, был хорош своей простотою. Сам же Нескучный дворец Фотий беспощадно изругал хозяйке. Даже не сам дворец, а «идольские мерзости», им здесь увиденные. Вот это, и это, и это – тыча пальцем, указывал он графине, – следует христианину извести!

«Мерзостями» для него были изящные скульптуры мужчин и – ужас! – обнажённых женщин. Вся коллекция художественных ценностей, которые, надо полагать, были скуплены Орловым-Чесменским во время его пребывания за границей, все эти украшения из серебра и драгоценных камней, по мнению Фотия, заслуживали лишь уничтожения. Разгневали Фотия также «в разных местах мраморные идолы в саду и близ дома во дворце у дщери…»

«Девица Анна» (как именовал Фотий Орлову отныне и всегда) не перечила разбушевавшемуся аскету. И исполнила всё, чего он требовал. Европейским шедеврам не просто отказали от дома – их, по сути, уничтожили. Орловские сокровища, спасённые от наполеоновских мародёров и от московского пожара 1812 года, «пошли в распыл». Драгоценные камни и жемчуг выламывали из оправы, чтобы отдельно пожертвовать для украшения церквей, а сами произведения искусства, для храмов, естественно, не годившиеся, распродавали – да так, чтобы не получить какой-либо выгоды. Бывший в то время в Москве итальянец Негри вспоминал, что «вдруг, в течение трёх дней, полил целый дождь самых драгоценных и художественных произведений из дома графини Анны Алексеевны и наводнил лавки торговцев подобными предметами. Отдавали их за бесценок, среди них были и картины, мраморные изваяния и художественные редкости с вынутыми из них камнями, потерявшие вследствие этого свою ценность».

Чем-то это напоминает «костры тщеславия», на которых по велению итальянского религиозного фанатика Савонаролы сжигали книги, картины и предметы роскоши.

Таков уж был Фотий (в миру – Пётр Никитич Спасский). Из-за своей непримиримости он и оказался в одном из самых бедных монастырей Новгородчины. Окончил в 1814 году семинарию, служил учителем Закона Божьего в Кадетском корпусе, в 1817-м принял монашеский постриг, получил священный сан – и на этой скромной должности ополчился на высокопоставленных лиц империи, по его мнению, «верующих в антихриста, диавола и сатану». В обществе действительно сильны были в тот момент мистические настроения, в глазах Фотия губительные для благочестия православных. Тут как раз случился казус, сыгравший роль «спускового крючка»: законоучитель Морского корпуса иеромонах Иов в припадке душевной болезни порезал ножом иконы в своей церкви. Фотий объявил, что к этому иеромонаха привело его вступление в «ложу» Лабзина.

Александр Михайлович Лабзин был русский философ, писатель, переводчик «Женитьбы Фигаро» – но также религиозный просветитель и один из крупнейших деятелей русского масонства, основатель ложи «Умирающий сфинкс». Он издавал религиозно-нравственный журнал «Сионский вестник» и выпустил 30 книжек под именем Угроз Световостоков. Успех этих книжек был огромный; они стали любимым чтением в благочестивых семьях. Лабзин был настоящий интеллектуал – в конце жизни, высланный в Симбирскую губернию, он самостоятельно изучал высшую математику. И человек столь же непримиримый, как и его главный враг: это он – Лабзин, будучи вице-президентом Академии художеств, горячо протестовал против того, чтобы в академию избраны были некоторые высокопоставленные лица лишь из-за того, что они-де «близки к государю», поскольку, словами Лабзина, императорский кучер Илья к нему ещё ближе. Вышлют его, впрочем, не из-за этого, а из-за доносов в «компетентные органы» того времени на то, что популярный автор вольно-де трактует библейские истины. Доносы и «оргвыводы» стали возможны после того, как цензором изданий Лабзина был назначен видный борец с мистиками архимандрит Иннокентий (Смирнов) – человек, чьим верным учеником считал себя Фотий, видевший в архимандрите «образ жития благочестивого».

Вот «против масонов, иллюминатов, методистов, Лабзина, Сионского вестника и прочих» и ополчится Фотий. Ополчится публично: в апреле 1820-го он «возвысил голос свой, яко трубу», не где-нибудь, а в Казанском соборе, произнеся яростную проповедь. И произнёс Фотий её уже после внушения от властей, не желавших «религиозной войны» в высшем обществе. Между тем «война» уже шла, и Фотий прекрасно знал, что у него много не только противников, но и сторонников, одинаково могущественных. После проповеди его, конечно, выслали из столицы – так он и оказался в захудалом Деревяницком монастыре на окраине Новгорода. Но среди слушавших проповедь в Казанском соборе была и Анна Алексеевна.

Она впечатлилась: «Он возбудил во мне внимание тою смелостию, тою неустрашимостию, с какими (…) стал обличать господствующие заблуждения в вере. Все было против него, начиная со двора. Он не побоялся этого». Графиня послала Фотию цветы и подарки…

Лучшего духовного отца, чем этот «новый Савонарола», она, видимо, не могла себе и пожелать.

Полагаем, что и он не мог бы пожелать себе лучшей духовной дочери. Орлова-Чесменская была не только послушлива, но и по-своему влиятельна. Множество знакомств на самых «верхах» давали ей возможность не только письмами и пожертвованиями поддерживать Фотия, оказавшегося в захолустье, но и хлопотать о его «реабилитации». И вот уже новый митрополит Серафим переводит Фотия в Сковородский монастырь с возведением в архимандриты, затем вызывает его в Петербург. В столице Анна знакомит «Савонаролу» с обер-прокурором Синода князем Голицыным, они втроём ведут беседы, как утверждал возвращённый проповедник, «по три, по шести и до девяти часов в день». И заодно готовится его встреча с императором.

Слово не только Голицына, но и Орловой-Чесменской кое-что значит для Александра I. Он помнит заслуги её отца при формировании русского ополчения и знает, как вела себя сама Анна Алексеевна во время наполеоновского нашествия. К тому же среди его любимцев – один из героев Отечественной войны Алексей Фёдорович Орлов, а с ним Анна Алексеевна дружна более, чем с другими её кузенами и кузинами; это тоже хорошая рекомендация для графини. И у Александра нет тех счетов к братьям Орловым, которые имелись у Павла I, ненавидевшего графов за причастность к перевороту 1762 года, а более – за верность Екатерине II. Если на то пошло, пушкинское «дней Александровых прекрасное начало» свой отсчёт вело с события ужасного, в биографии Александра Павловича был «собственный переворот» 1801 года, доставивший ему корону. Никто никогда не утверждал, будто Александр участвовал в заговоре против своего отца, но никто и не отрицал, что он был в курсе происходящего. У участников заговора против Павла Петровича (и у его убийц) мотивы были разные, но среди них имело место, как и в 1762-м, также стремление к очередной «национальной революции» – учитывая ориентированность свергаемых императоров на прусские ценности. А Александр пообещал заговорщикам, что при нём «всё будет, как при бабушке», то есть при Екатерине.

…Встреча архимандрита с царём состоялась. Беседа шла «о делах веры и церкви». «Беседа» – мягко сказано: скорее, Фотий пытался наставлять государя. Архимандрит оставался непреклонен до надменности: попав во дворец, осенял крестом все входы и выходы, «помышляя, что тьмы здесь живут и действуют сил вражиих». По сути, он начинает открытый поход против «врагов веры, сынов беззакония», и прежде всего князя Голицына, считающего себя покровителем «Савонаролы» – обличая обер-прокурора в покровительстве мистикам. Такие же претензии есть у непримиримого проповедника и к самому императору: ведь это Александр, воспитанник якобинца Лагарпа и симпатизировавшего протестантизму протоиерея Андрея Самборского, после победы над Наполеоном был захвачен идеей Священного союза государей Европы и объединения религий; это он повелел создать Библейское общество для изучения и распространения Священного Писания в России, которое выпускало и мистическую литературу, угрожавшую, на взгляд Фотия, православному учению и Церкви.

Забегая вперёд, упомянем, что война с Голицыным, которого Фотий прозвал «духовным Наполеоном», закончится поражением князя. В 1824-м Александр отставит его от управления Министерством духовных дел и народного просвещения: к тому времени император устанет поддерживать баланс «противовесов» в обществе. Фотий же будет вознаграждён драгоценным крестом и местом настоятеля первоклассного новгородского Свято-Юрьева монастыря, куда более богатого, чем прежняя его обитель.

Пока же Фотий забрасывает императора письмами, в которых призывает слушать только его, ибо он способен открыть Александру многие важные тайны. «Было мне видение от Бога послано: предстал мне Ангел Божий во время дремания моего, разгнул книгу, имея в руках передо мною», а на книге начертано: «Сия книга составлена для революции: и теперь намерение её революция». Скрытые «карбонарии», «партизаны», которыми пугает Фотий императора, подбираются к трону путями, прокладываемыми для них масонами, которые «под видом нового мудрования гордостно силятся (…) возмутить всю землю. (…) Истинно можно сказать, что это новая религия, а не старая: она так в существе своем лукава, льстива, худа, нечестива, беззаконна, буйна, безумна, безБожна, что никогда от начала мира во всех древних языческих религиях не было злее». Такому яростному красноречию могли бы позавидовать и Иван Грозный или протопоп Аввакум…

Трудно сказать, понимал ли архимандрит, что оказался в центре политической интриги: влиятельные царедворцы А. А. Аракчеев, А. С. Шишков и митрополит Серафим сводили счёты с А. Н. Голицыным в борьбе за близость к трону.

И если царедворцы интриговали исподволь, то Фотий, пользуясь преимуществами своего сана, противостоял Голицыну куда решительней.

Их беседы бывали вовсе не мирными. Однажды, во время спора с князем, архимандрит даже воскликнул:

«Поразит вас Господь Бог всех и потребит вскоре. Анафема!»

Личный друг царя, человек, надзирающий за чистотою православия в России – и вдруг анафема, отлучение?! Это посильнее, чем прежде применявшийся клич «Слово и дело государевы!», за которым следовало «всего-то» уголовное, мирское преследование… Голицын в смятении выбежал из дома под крик Фотия: «Ежели ты не покаешься и все с тобою не обратятся, анафема всем; ты же, яко вождь нечестия, не узришь Бога, не внидешь в Царствие небесное Христово, а снидешь во ад и все с тобою погибнут вовеки. Аминь».

Присутствовавшая при этом Анна Алексеевна «покрылась от этих слов смертельной бледностью». О, она понимала, чем чревата несдержанность архимандрита!

Действительно: князь пожаловался царю, тот затребовал Фотия к себе на очередную встречу. Подробности её передавали по-разному. Говорили, будто Александр I встретил Фотия грозно: «Как ты смел? Под арест!» – и тот до полуночи просидел под стражей, после чего беседа возобновилась уже более мирно. Говорили и иное: будто император встретил Фотия холодно, но ареста не было, а в ответ на упрёки архимандрит процитировал житие св. Николая Чудотворца, который «ударил Ария в лицо за дерзкую ложь, за что, нарочито прибавил он, отцы судили лишить ревнителя сана». «Видишь, – сказал царь, – что с Николаем сделали!» – «Отцы судили, а Бог прославил его», – ответствовал Фотий…

Чем закончилась эта история для всех её участников, мы уже упомянули.

Счастливое для Фотия разрешение ситуации, его победу Анна Алексеевна отметит по-своему: поднесёт в дар своему духовнику митру «жемчужную и бриллиантовую с гранатами и с надписью на златой дщице: за ревность и одоление в 1822 лето масонских скопищ нечестивых». Писали, что митра обошлась ей более чем в сто тысяч рублей.

Возможно, Фотий о невольном соучастии в интригах царедворцев и не думал, уверенный, что так он борется с «хульниками Святаго Духа» и старается предупредить «революцию под именем тысячелетнего Христова царствия, готовимую к 1836 году в России чрез влияние тайных обществ и англичан-методистов».

Век XIX. Апрель 1824 года. Санкт-Петербург. Фотий возглашает анафему Голицыну в присутствии графини Анны

Он знал, чем задеть императора. Слово «революция» страшило правящую династию ещё с французского 1789 года, страшило и Екатерину II, и Павла I. «Революционность» масонов Фотий, конечно, сильно преувеличивал. Масонство проявляло себя больше в «несанкционированных» церковью духовных исканиях, в «умствованиях». Тем более что известен состав масонских лож в России к 1825 году: представителей Царствующего Дома – 6 человек, государственные и областные чины, почётные должностные лица – 110, чины – 346, чиновники – 36, по учебной части – 76, по судебной части – 32, по полицейской части – 9 и так далее (писателей, музыкантов, художников не упоминаем). Не членами лож, но их посетителями бывали даже Михаил Илларионович Кутузов и Александр Христофорович Бенкендорф.

Представить себе, что члены Царствующего Дома затевают революцию, трудно. Скорее уж, думается, масонство превратилось в жупел по двум причинам. Во-первых, ложи вели относительно тайную жизнь (хотя тайна эта была весьма относительна – господа масоны бывали весьма разговорчивы, отчего членство в ложах и упомянуто в биографиях многих людей того времени). Во-вторых, масонство – интернационально, и оно связывало невидимыми нитями российских подданных с подданными иностранными, в том числе французами и англичанами (последние, как видите, упомянуты Фотием особо). То есть со странами, изведавшими вкус конституционной монархии. Конституция – вот она, опасность!

Архимандрит не только растолковывал всё это государю, но и снабжал его инструкциями, составленными на вкус нашего «Савонаролы». В своём последнем, 10-м послании, озаглавленном «Записка настоятельная, дабы взять решительные меры к прекращению революции, готовимой втайне», Фотий предписывает: «Непременно и немедленно нужно ныне выслать некоторых из столицы навсегда».

Можно считать, что своей цели Фотий – не без помощи Анны Алексеевны – добьётся. Если Екатерина Великая масонов иногда «загоняла за Можай» (как просветителя Николая Новикова, заточённого ею в крепость в 1792 году), то Александр I издал 1 августа 1822 года Высочайший рескрипт «О уничтожении масонских лож и всяких тайных обществ», превращающий екатерининское «иногда» в решительные «всегда» и «навсегда»: «Все тайные общества, под какими бы они наименованиями ни существовали, как то: масонские ложи или другими – закрыть и учреждения их впредь не дозволять». В качестве причины закрытия лож были названы «беспорядки и соблазны, возникшие в других государствах от существования тайных обществ» и желание Царя «дабы твёрдая преграда полагаема была по всему, что к вреду государства послужить может». Те, кого Фотий называл «партизанами», попадают под полный запрет.

Трудно судить об эффективности рескрипта. Безусловно, он отпугнул от франкмасонства тех, кто держался за свою репутацию благонадёжного подданного. С другой стороны, через три года тайные общества решились-таки на декабрьский бунт. Хотя это был бунт и не «чисто масонский». Однако и серьёзного дальнейшего распространения по стране, кроме Сенатской площади и отдельных воинских подразделений, в основном в южных губерниях, он не получил.

Тем временем «дни Александровы» закончились, на престол вступил Николай I. С этого момента положение Фотия сильно меняется: он уже не может даже делать вид, что является «наставником» императора, поскольку темы, волнующие архимандрита, новому государю безразличны. Победа над заговорщиками 14 декабря вкупе с рескриптом предшественника о тайных обществах даёт Николаю Павловичу уверенность (или надёжную иллюзию) безопасности трона на ближайшее время. Нет ему нужды и каяться в отступлениях от ортодоксальной веры – в отличие от старшего брата, он не грешил прежде прогрессивистскими стремлениями. Поэтому Фотию разрешено писать лично императору, коли так уж хочется, но из среды близких к престолу лиц он исключён.

Теперь Фотий – просто один из монастырских настоятелей, пусть и в одной из важнейших обителей России.