Должно быть, это заставляет разочарованного архимандрита нервничать. Даже священнослужители отмечают в поведении дезориентированного настоятеля некие странности, плохо сообразующиеся с его саном. Новгородский митрополит Серафим даже считает, что «не сносить ему головы своей, ежели нрава своего не переменит». И это говорит тот самый Серафим, который в 1823 году восхищался Фотием: «Он редкий человек. (…). Рассудок имеет здравый, память твердую, премного читал св. Отцов и крепко их держится, имеет дар слова отличный».

Анна Алексеевна теперь помочь своему духовнику ничем не может.

Судя по всему, Анне, так комфортно чувствовавшей себя в правление Александра I, и самой трудно мысленно расстаться с «днями Александровыми». Она явно среди тех, кто поверил в то, что Александр Павлович не умер в Таганроге, а удалился от мира под именем сибирского старца Фёдора Кузьмича. Тем более что в последние годы правления император пребывал в мрачном настроении (и советы Фотия, кажется, действовали на него удручающее, только усиливая депрессию). Императору было от чего искать убежища в религии. Об отношении Орловой-Чесменской к легендарному «бегству» государя «в старцы» можно судить по истории с Верой Молчальницей.

Начиная с года смерти Александра I в обществе ходили слухи, будто бы не только он решительно переменил и имя, и судьбу, но и супруга его, императрица Елизавета Алексеевна, решила последовать его примеру и отправилась бродить инкогнито по миру. Для некоторых лишним доказательством истинности этой легенды становится то, что Анна Алексеевна, обнаружив в Коломовском доме умалишённых Новгорода некую таинственной судьбы женщину по имени Вера, то ли немую, то ли давшую обет молчания, вдруг начинает опекать её и селит в Сырковом монастыре под Новгородом. В указе Новгородской духовной консистории 1841 года указано, что в обитель Вера Молчальница помещается «на содержание за счёт графини Анны Орловой». Графиня же и келейницу к новой насельнице приставляет, причём выбирает из своих дворовых людей – глухонемую, чтобы та не могла услышать, если Вера в бреду или по забывчивости скажет что-то о себе. «Это графине про Веру из Петербурга дали знать, потому как Молчальница – не из простых, а из этих», – перешёптываются новгородские обыватели, многозначительно тыча пальцами вверх.

К этому времени и сама Орлова-Чесменская живёт уже в Новгороде, куда переселилась, чтобы быть ближе к Фотию.

В 1828 году она покупает у помещика В. Семевского за 75 000 рублей небольшую усадьбу прямо у стен Юрьева монастыря и строит дом на том месте, где, по преданию, некогда стоял древний монастырь Святого Пантелеймона. Имение площадью около 150 десятин она назвала «Мирным уединением», и в письмах, отправленные из Новгорода, так и помечала: «Уединение». Фамильная страсть к благоустройству не обошла стороной и «орлицу»: были перепланированы и дом, и усадебный парк с липовыми и дубовыми аллеями, разбит фруктовый сад.

Но куда большие средства Анна тратит на благоустройство обители. В своих записках она объяснит: «По кончине родителя моего наложила я на себя обет пред Господом Богом сделать в память и во спасение душ преставившихся родителей моих и рода моего значительное какое-либо богоугодное заведение. По долговременном и зрелом обозрении обета моего, Господь открыл мне случай исполнить оный над святою обителью – Новгородским первоклассным Юрьевым общежительным монастырем».

Допустим, назначение в Свято-Юрьев монастырь было для её духовного отца воистину повышением.

Эта обитель многое значила для русского православия. По мнению историка В. Н. Татищева, она была основана ещё в 1030 году и является, таким образом, древнейшей. В сознании верующих монастырь некоторым образом соперничал с Киево-Печерской лаврой Киева. Правда, последняя дала миру несравненно больше святых. Зато Юрьев монастырь не был, в отличие от Киево-Печерской обители, разрушен татаро-монголами, и здесь, у истока Волхова, история русского монашества никогда не прерывалась.

Известия о чудесах, творившихся здесь, накапливались в народной памяти куда обильнее, чем материальные сокровища за монастырскими стенами. С Юрьевым монастырём связан сюжет о посещении новгородским архиепископом XII века святителем Иоанном. После того, как он рассказал священникам о том, что силой веры заставил однажды беса служить себе и, оборотившись вороным конём, по небу доставил владыку в Иерусалим и обратно, бес якобы рассердился из-за открытия этой тайны и стал внушать новгородцам, будто Иоанн постоянно грешит. Горожане решили его изгнать из Новгорода: посадили на плот и пустили плот по волнам реки. Плот, как гласит легенда, понесло, однако, против течения – к истоку Волхова. Тогда новгородцы поняли, что «свыше» им даётся знак несогласия с их поступком и что Иоанн невинен, и пошли с крестами и образами по берегу за архиепископом, крича ему: «Возвратись, честный отче!» А от волховского истока, от Юрьева монастыря, навстречу плоту двинулся другой крестный ход, поскольку некий юродивый прибежал к архимандриту со словами: «Скорей ступай встречать святителя». Вблизи монастыря плот пристал к берегу, Иоанн всех простил и вместе с новгородцами направился в монастырь, где совершил молебствие. Пристыженные новгородцы же решили на месте, где плот ткнулся в берег, поставить каменный крест на память грядущим поколениям…

Царь Иван Грозный брал из Юрьева к себе образ Благовещения Святой Богородицы, чтобы перед ним молиться; при Фёдоре Алексеевиче издавались указы, освобождающие монастырских крестьян от сторонних поборов… Словом, монастырь всё время был на виду у власти.

Однако «первоклассная» обитель к XIX веку представляла из себя картину почти шокирующую. Во всяком случае, в своей автобиографии архимандрит описывал её так: «Сколько веселили древность и высокость монастыря Юрьева, столько бедность и совершенная обветшалость по всем частям внутри и снаружи монастыря тяготила. Всюду были крыши гнилые, стены падающие (…). Везде было то разбито, то непокрыто, то разбросано и неубрано; лес дикий, осина росла по монастырю (…) Почти никто ни под каким видом не хотел прийти в Юрьев монастырь в число братии на жительство». О состоянии обители на 1822 год говорилось, в частности, что даже «подсвечники были в нём деревянные, самые простые и скудные». Запустение связано было не только с тем, что до Фотия здесь за одно только десятилетие сменилось семь настоятелей, причём пятеро из них ни разу в Юрьеве не были, а двое были лишь по разу, но и с ощутимой нехваткой средств: жертвователей, соответственно, некому было и привлекать.

А в 1823 году обитель ещё и постигло несчастье: пожар охватил её прямо во время Божественной литургии. Фотий действовал, говорят, на редкость хладнокровно, лично перенося Святые Дары из горящего храма.

Пожар станет отправной точкой для масштабного преображения монастыря.

Между прочим, рассказывали, будто новгородский епископ Сильвестр даже позлорадствовал над бедою настоятеля, назначенного по столичной протекции. Выйдя на волховский мост, откуда лучше было видно пожарище, епископ смеялся: «Фотий – чудотворец, пусть же теперь сделает чудо и угасит пожар!» А кое-кто даже обвинял Фотия в том, что он сам-де поджёг монастырь, подобно римскому Нерону. А три года спустя архиепископ Псковский Евгений напишет: «Откуда берёт такие чудеса отец Фотий?» – имея в виду прочитанное им описание богато украшенной иконы. «Описанное Вами украшение образа должно стоить очень много, а новгородцы не так богаты, как их предки». Да, новгородцы – не так богаты, но есть ведь и графиня Орлова-Чесменская…

Уже сразу после пожара она прислала в обитель обоз со строительными материалами на 40 тысяч рублей, заставив архимандрита прослезиться: «Что огнем сжигается обитель и церковь – я достоин сего наказания, а что сугубо изливается благости источник на меня, сего недостоин есмь окаянный».

На месте сгоревшего храма был возведён новый – в честь Нерукотворенного Образа Спасителя – который народ стал называть Спасо-Орловским, а также храм в честь иконы Божией Матери «Неопалимая Купина» и храм в честь Воздвижения Честного и Животворящего Креста Господня (в последнем по обету графини богомольцам раздавались медные и серебряные крестики). Отремонтировали древний Георгиевский собор, пришедший в ветхость. В 1825–1827 годах возведён Орловский братский корпус, в 1824–1830 – Восточная ограда, в 1829–1833 – Западная ограда, в 1828–1832 построено шоссе от монастыря до Новгорода, в 1828–1831 – Полуденный корпус обители, в 1824–1833 – улучшен Северный корпус. На средства Анны Алексеевны для монастыря были отлиты несколько колоколов.

Пример графини вдохновлял и правящую династию, тоже не скупившуюся на дары монастырю. В Спасо-Орловском соборе над царскими вратами был прикреплён подаренный Александром I двуглавый орёл с перламутровым образом Успения Божией Матери. В соборе Крестовоздвиженском царские врата венчал перламутровый крест – тоже дар Александра, посланный немедленно после беды 1823 года со словами, предназначенными архимандриту: «Скажи ему от меня, что хотя во сне он видел, что я к нему не так ласков, но наяву не таков и посылаю к нему крест в знак оного». В ризнице хранилась бриллиантовая с изумрудами панагия Фотия…

Только до 1832 года графиня израсходовала на Юрьев монастырь более 700 тыс. рублей («сверх же книг израсходовано несравненно», – указывалось в «Историческом описании Юрьева монастыря»).

Деньги, однако, – это ещё не стены и не крыши. Средства графини требовалось «освоить» – употребить в дело быстро, и с конечным качеством работ. Это было уже делом настоятеля монастыря. Очевидец писал: «Фотий любил ходить по постройкам, взбираться на подмостки, не леса. [Работники], бывало, как завидят Фотия, так и заходят, что муравьи; это его тешило, и он тут же награждал их из своего денежного мешка. Дело шло шибко: пёстрая толпа рабочего люда копошилась на большом пространстве. Для носки материалов – кирпича, песку, извести и проч. было нанято множество женщин из соседних деревень. Рабочие кормились с монастырского стола и жили тут же».

По обширному перечню строительных объектов, возведённых в эти годы, можно понять, что описание это было верно не для одного какого-то краткого сезона работ: обширная стройка сделалась привычным, обыденным явлением для обители. Так что Фотий, взявший на себя функции не только заказчика, но и прораба, был постоянно занят этим процессом.

В монастыре графиня была совсем «своя», хотя это и мужская обитель. Когда Николай I посетит Юрьев монастырь, его свита будет изумлена тем, что вместе с архимандритом перед ними предстанет и Анна Алексеевна. «Присутствие женщины в мужском монастыре могло бы казаться соблазнительным, если бы репутация графини не ставила её превыше всякого подозрения. Она сопровождала Государя в больницу и по всем церквам, как бы сама официально принадлежа к этому монастырю», – попытается объяснить случившееся сопровождавший императора командующий Главной Его Императорского Величества квартирой А. Х. Бенкендорф.

Объяснения, однако, не помогут унять «злые языки». Дело в том, что общество давно, ещё со времени борьбы Фотия с обер-прокурором Синода, разделилось на тех, кто восхищался архимандритом, и тех, кто его откровенно ненавидел. «Все его хулили, называли иезуитом, тонким пронырой», – писал соученик Пушкина по лицею барон М. Корф.

«Он (…) умерщвляет тело свое самым жестоким постом и бдением; бескорыстен, не человекоугодлив, но отнюдь не ханжа и не лицемер», – так ещё в 1823 году митрополит Серафим рекомендовал Фотия. Апологеты Фотия утверждали, что на время любого поста настоятель затворялся в келье, которая «сообщалась узкою лестницею с гробовой пещерою, ибо туда наипаче любил он спускаться для размышления о вечности, в виду своего гроба», а дверь в его келью заваливалась камнем. Келья, кстати, и сама была более похожа на гроб: «три шага длины и один ширины, с тесным седалищем в одном конце и углублением в другом для иконы». И что в долгий Великий Пост позволял себе не более семи обеденных трапез, да и то из одного крупяного супа. Что кофе не терпел, а пил лишь настой липового цвета с мёдом. Что любимым кушаньем называл хлеб с хреном, разбавленным водою.

Словом, «посреди величия отреставрированного монастыря вёл жизнь отшельника, год от года становясь всё строже к себе и суровее…»

Считалось, что и это придаёт ему особую силу: Фотий-де способен изгонять бесов и даже… повелевать нечистыми духами. Он сам писал архиепископу Херсонскому Иннокентию, как повелел-де одному из духов вооружить безграмотную крестьянскую девицу знанием еврейского языка, что якобы заставило некоего иудея, с Фотием «препиравшегося», поразившись встрече с чудом, немедленно креститься.

Таких историй, которые могли бы стать для Фотия, так сказать, пропуском в сонм святых, рассказывалось немало и самим архимандритом, и монахами, и новгородскими обывателями. Однако, вопреки давнему утверждению Серафима, многие считали Фотия (в миру Пётр Никитич Спасский) именно ханжой.

Нельзя сказать, что к этому не было предпосылок. Между прочим, в запасниках Новгородского музея-заповедника хранятся вериги Фотия. Как известно, вериги аскетов – это цепи и другие металлические тяжести, подчас в десятки килограммов весом, которые носили под одеждой для усмирения плоти. Но «вериги Фотия» – это скорее «цепочка» – позолоченная, тонкой работы. Их существование плохо согласуется с легендой, по которой с умершего архимандрита затруднились снять его вериги, ибо они «вросли в тело».

Не всем лицам даже духовного звания понравилась история с проектом императорского указа, составленным при Александре I и приписываемым Фотию – указа о скромности, смиренности одеяний не только священнослужителей, но и их домочадцев.

Александр, впрочем, умер, указ так и не подписав. Но ригоризм в отношении «формы одежды» Фотию попомнили, когда сам он 24 мая 1835 года эту форму нарушил, встретив Николая I в Юрьевом монастыре, облачённый в фиолетовую бархатную рясу вместо строгой чёрной. За что был вызван в столицу, в Невский монастырь, к митрополиту Серафиму, «для научения обрядам», где его заставили даже дать расписку в том, что он обязуется впредь «никогда не употреблять цветных ряс».

При этом о собственной придирчивости Фотия к чисто внешней стороне обряда современники говорили много.

Иногда требовательность архимандрита приводила к почти анекдотическим результатам, противоположным тому, чего он хотел добиться. Одно время в моду вошли большие дамские «рогатые» чепчики. Покрой их крайне смущал нашего «Савонаролу» в ходе богослужения: известно ведь, чьим непременным аксессуаром являются рога… Увидев в полумраке храма в очередной раз силуэты «рогатых» прихожанок, Фотий выходил из себя, срывал чепчики с посетительниц монастыря, топтал их ногами и кричал Орловой: «Анна, принеси даме вместо чепца платок!» Графиня выносила опростоволошенной даме дорогую шаль, а то и щедро дарила ей (точнее, какому-нибудь её родственнику мужеска пола) хорошую лошадь взамен утраченного. Мало того, что подарок из Свято-Юрьева монастыря был чем-то вроде сувенира – сродни «магнитикам», которые привозят из странствий наши современники, но такой «магнитик» имел вдобавок серьёзную цену. Увы, насаждению благонравия это нисколько не способствовало. Наоборот: «Многие барыни ездили нарочно к Фотию в чепцах, чтобы тот их сорвал», – читаем у художника Ф. Г. Солнцева, посещавшего монастырь и его настоятеля.

Между прочим, при встрече императора допустил Фотий и другую дерзость: протянул самодержцу руку для целования. Николай, обернувшись к сопровождавшему его графу Бенкендорфу, только и скажет по-французски:

«Подтвердите, что я умею владеть собой», – руку безропотно поцелует и отправится осматривать монастырь.

За эту непочтительность в столице Фотия оштрафуют на немалую сумму в 30 000 рублей (которые, судя по всему, внесла в казну Орлова же). Однако «воспитательная мера» никак на него не подействует. Такое ощущение, что речь идёт не просто о личном высокомерии, а о глубокой убеждённости сына бедного дьячка в том, что сан поднимает священника даже и над царём. Этакая компенсация обиды на правящую династию за то, что Пётр I лишил русскую церковь патриаршества.

Кому-нибудь это, возможно, зачлось бы за смелое противостояние с властью, за какое можно «не сносить головы», но общество, отказывавшееся верить в аскетизм архимандрита, не верило ему и в остальном.

Считается, что Пушкин посвятил ему лично эпиграмму, в которой называл Фотия «полу-фанатик, полу-плут». В битвах идей не свистят пули, но и в них не обходится без ран и контузий. В войне Фотия с либерализмом и просвещением сам он оставался в некотором роде защищён своим саном, который для единомышленников архимандрита служил чем-то вроде непробиваемых рыцарских лат. Зато словесные пули ранили графиню, оказавшуюся «на линии огня», пребывая рядом с неуязвимым архимандритом. На неё пала тень общественного представления о ханжестве неистового обличителя.

Отсюда и «пятнушко» на «белом платье» (помните предупреждение дяди Владимира Григорьевича?) Анны Алексеевны – сплетня о её отнюдь не платонических взаимоотношениях с Фотием. Отсюда и эпиграммы на эту пару, передававшиеся из уст в уста. Две из них (в том числе такая – «Благочестивая жена Душою Богу предана, А грешной плотию – Архимандриту Фотию») – приписываются Пушкину.

Право слово, нам не было бы дела до личных отношений людей далёкого прошлого и до «злых языков» того времени, но одно несомненно: насколько беспредельным было стремление Анны к благотворительности, настолько же всеобъемлющим было влияние Фотия на неё. Только так можно объяснить тот факт, что ему удалось внушить графине мысль о глубокой греховности её любимого отца (да и тех братьев его, которые были ближайшими сподвижниками «атамана Алехана»). А этим, в свою очередь, объясняется перенос их останков в стены Свято-Юрьева монастыря, на паперть Георгиевского собора. Пока был жив последний из её дядьёв, Владимир Григорьевич, он всячески сопротивлялся этому. Но в Юрьеве графиня, жившая буквально в виду монастырских стен, могла ежедневно замаливать грехи папеньки. Ради этого «орлица» и потревожила прах Орловых зимой 1831 года.

Считали ли сами братья Орловы какие-либо из своих деяний грешными, мы не только не узнаем, но и не догадаемся. Герои XVIII века – они совсем иные, нежели мы с вами.

В 1838 году архимандрит Фотий скончался. Друзья его сразу же вспомнили одну примету, сопровождавшую вселение новоназначенного архимандрита в Свято-Юрьев монастырь. Тогда, в сентябре 1822-го, при выходе из кареты с ноги Фотия соскользнул сапог, и на землю обители ему пришлось вступить босой ногою. Фотий воспринял это как знамение: здесь ему когда-то суждено и умереть.

С местом кончины он угадал. Но оказалось также, что он предчувствовал и точный час своей кончины. Во всяком случае, историограф монастыря рассказывает так: «Во время его предсмертной болезни графиня Орлова и генеральша Веригина не отлучались от него ни на минуту. Как-то, очнувшись от полузабытья, он спросил, что им здесь нужно. «Мы хотим дождаться вашего последнего часа». «Не дождаться вам его, – ответил умирающий и, помолчав, добавил: – Я умру тогда, когда в колокол медь впустят». Он говорил о колоколе «Николай Чудотворец» весом в 134 пуда, пятом колоколе местной колокольни, который как раз при монастыре отливали в то время.

Медь монахи влили в расплав в полночь, и в тот же миг самый большой колокол монастыря зазвонил по архимандриту…

Через десять лет умрёт и Анна Алексеевна. Умрёт в день тезоименитства своего отца Алексея Орлова, скоропостижно: собиралась в Петербург, побывала на паперти Георгиевского собора, где он похоронен, навестила пещеру с гробом своего духовного отца Фотия – и вдруг на крыльце покоев нового архимандрита ей стало плохо. Десять минут – и графиня покинула сей мир.

Покинула, оставив завещание, в котором, верная себе, завещала огромные суммы на благотворительность: Юрьеву монастырю – 300 тысяч рублей серебром, Почаевской лавре 30 тысяч, Соловецкому монастырю – 10, на 340 монастырей по 5000 рублей серебром каждому, на 48 кафедральных соборов – по 3000 каждому.

Священнослужителям на текущие нужды предназначались проценты с этих сумм; общая сумма составляла 2 млн 184 тыс. рублей серебром, на содержание вдов и сирот духовных лиц православного исповедания – 2 млн 478 тыс. рублей серебром. Родственникам она оставила только малоплодородные земли из обширных некогда владений Орловых.

Орлову-Чесменскую погребли в церкви Похвалы Пресвятой Богородицы рядом с Фотием. Через тридцать лет писатель Н. Лесков в очерке «Мелочи архиерейской жизни» отметит разговоры, которые ходили вокруг этой общей усыпальницы: были те, кто верил, что здесь совершаются чудеса, только «нельзя различить: от кого идут чудеса – от Фотия или от почивающей с ним рядом графини Орловой? Отличить это трудно, потому что чудеса совершаются при обоих гробах, стоящих рядом, а разъединить их – нельзя, и потому надо ждать особого знамения».

Собственно, ничто и никто их и не разлучит впоследствии.

В 1933 году гробница архимандрита и его духовной дочери будет вскрыта. Но на следующий же день верующие перенесут потревоженный прах к церкви Благовещения в Аркажах – это совсем рядом с Юрьевым монастырём, но принадлежал он другой обители, Благовещенской, уже давно ликвидированной. Точное место перезахоронения они предусмотрительно утаят.

Сегодня, возле южной аспиды храма XII века можно увидеть крест с именами Фотия и Анны, однако он – чисто символический, установлен в 2001 году.

Так что справедливость восторжествовала лишь отчасти. Конечно, правильнее было бы, если бы оба покоились в стенах Юрьева монастыря, в который графиня вложила столько средств, а архимандрит – столько сил.

…Мы начали свой рассказ с белоснежной церкви в лесу – с судьбы провинциального храма, построенного когда-то русским моряком Василием Шениным и после многих лет злоключений восстановленного русскими людьми, каждый из которых внёс свой посильный вклад в это дело.

Судьбы православных храмов, будь то Платановская церковь, выстроенная в глуши отставным морским офицером, или церковь Чесменская, заложенная в столице по воле самой императрицы, почти точно совпадают с судьбою всей страны. Храм во имя Иоанна Предтечи, после 1919 года превращённый в склад, тоже надолго оказался в запустении, как и церковь в Платанове, и возрождаться начал лишь в 90-е годы прошлого века.

Точно так же обстоит дело и с возрождением и благоустройством Свято-Юрьева монастыря – древнейшей православной обители нашей страны. В продолжение своего многовекового существования обитель подвергалась многоразличным бедствиям и разорениям, в том числе пожарам и вражеским нашествиям, но, благодаря поддержке государей и других знатных благотворителей, она быстро восстанавливалась.

До 1918 года монастырь имел статус первоклассной обители. В первые же годы советской власти принято решение об экспроприации имущества и ценностей монастыря. Частично разобраны угловые башни. Во время Великой Отечественной войны в монастыре размещались штабы фашистских захватчиков и он был частично разрушен.

Наши дни. Великий Новгород. Музей «Усадебный дом графини А. А. Орловой-Чесменской»

Наконец в 1991 году он был переведён в ведение Новгородской епархии и стал медленно восстанавливаться. Стали восстанавливаться и прилегающие территории.

Уже в наше время, спустя почти 200 лет, Государственный Новгородский музей-заповедник частично восстановит яблоневый сад Орловой-Чесменской рядом с её домом: имение является частью заповедника деревянного зодчества «Витославлицы». Будет полностью восстановлен и дом графини Орловой. Создан прекрасный исторический музей «Усадебный дом графини А. А. Орловой-Чесменской».

Конечно, в истории православия роли сельской Платановой церкви, столичного храма Иоанна Предтечи и старейшего в стране Юрьева монастыря несопоставимы. Но человеческие вера и усердие одинаково ценны во все времена.

Такая историческая синусоида: возвышение, затем падение – и снова возвышение присуща истории православия, присуща истории нашего Отечества.

Очень радует, что скорейшее возвышение, как правило, происходит благодаря содействию и усилиям верных сынов Отечества.

Надеюсь, изложенные в нашем повествовании материалы позволяют отнести к таковым несколько поколений Орловых.