Студёным январским днём 1832 года в ворота Свято-Юрьева монастыря, основанного на окраине Новгорода одним из первых на Руси, завернула целая санная процессия. На передних санях – заиндевелая икона святителя Алексия. Возницы откинули рогожи, явив печальный груз других саней. Монахи, встречавшие поезд, принялись истово креститься, увидев три гроба.

Под папертью Георгиевского собора уже почти готово место для гостей с того света, оставалось лишь выровнять стенки склепа, начавшего было осыпаться. Заступы тяжело врезались в подмороженную землю, лишь в глубине ещё хранящую тепло уже подзабытых лета и осени. Железо поскрипывало о корни трав, вьющиеся в толще почвы, крошило их. «Корни, корни… Род…» – перешёптывались монахи, не поднимая глаз.

Долгий зимний путь из Подмосковья – за 500 вёрст, через метели и вьюги – закончен. Братья Григорий, Алексей и Фёдор вернулись на новгородскую землю, из которой вышел род Орловых. Ещё в ноябре 1831 года графиня Орлова подала прошение на имя государя императора, митрополита Новгородского, и синода – разрешить ей перевезти в Юрьев монастырь прах отца, а заодно и его братьев, для предания земле в церкви новгородского Юрьева монастыря. Графиня указывала, что отец и его братья «не преданы земле, а по надлежащем отпевании поставлены в склепе на поверхности земли в особо устроенном месте в виде часовни». Синод посчитал ее доводы не только правильными, но и со своей стороны заявил, что «не согласен с тем, в каком положении прах Орловых находится сегодня». Графине было дозволено, не открывая гроба, перевезти прах отца своего, графа А. Г. Орлова, и его братьев Григория и Федора Орловых в Юрьев монастырь.

В одну из стен собора, построенного ещё в 1119 году, врежут три мраморных плиты с именами и фамильным гербом Орловых. Над той, на которой вырублено имя Алексея Григорьевича, водрузят икону его небесного покровителя, где тот изображён с образом Пресвятой Богоматери в руках. «Почему ему одному такая честь?» – удивится молодой монашек. Кто постарше из братии – цыкнет: «Нишкни! Тебя настоятель не спросил…» Но, памятуя, что старшему пристало молодых вразумлять, пояснит: «Графиня распорядились… Для папеньки ихнего».

… «Атаман Алехан» и его дочь были чрезвычайно близки друг к другу. Он писал о своей семилетней «Нинушке»:

«Я оною утешаюсь более, нежели чем-нибудь». Да к кому Анне и было бы льнуть, если мать её умерла родами, когда девочке было всего полтора года?!

Быть дочерью Алехана – судьба особая. Если помните, Екатерина II на рождение Анны откликнулась замечанием по поводу Алексея Григорьевича: «Я не считаю его способным воспитывать девочек и поэтому желала ему сына». Похоже, граф пытался совместить в своей любимице воспитание наследников обоего пола. Англичанка М. Уилмот (Вильмонт) писала об Анне, что она «растёт очень худой, и говорят, что к столь вредным для её здоровья последствиям приводит неразумная, эгоистичная любовь её отца – сразу после танцев, разгорячённая, она должна мчаться домой, не успев остыть, должна совершать с ним верховые прогулки в любую погоду и т. д. Видно, граф в своём воображении наделяет её такой же геркулесовой силой, какой обладает он сам». В знаменитых орловских выездах, которыми любовались москвичи, дочь непременно следовала верхом сразу следом за отцом. А то и выступала в роли возницы: «Прелестная графиня Орлова была единственной женщиной, которая правила упряжкой, исполняя роль кучера своего отца. Перед их экипажем ехали два всадника в алом; форейтор правил двумя, а графиня – четырьмя лошадьми. Они ехали в высоком, лёгком, чрезвычайно красивом фаэтоне, похожем на раковину», – читаем у одного из современников. В семейном манеже юная графиня со своей подругой Ириной Хитрово и другими девицами из высшего общества под руководством берейтора упражнялась, метая копьё и выдёргивая им кольцо, ввёрнутое в стену, – то есть повторяла кунштюки, которые так удавались Алехану на памятных царских каруселях.

Век XIX. 1832 год. Новгородская губерния. Гробы Орловых привозят в Юрьев монастырь, где их встречают монахи

Это не значит, что девочка была лишена занятий, присущих её полу. Хватало времени и на обучение танцам и некоторым женским рукоделиям. Но ещё больше внимания «геркулес», уважавший знания, уделял знакомству дочери с началами наук. Во время долгого заграничного путешествия семьи Нинушка вела дневник, чтобы утвердиться в навыках чистописания и в русской грамоте. Жена Александра Чесменского так описывала супругу распорядок дня кочующего семейства: «По утру все сходимся чай вместе пить, учители приходют; сестричка ваша (Анна. – Авт.) учится и Цурка (автор письма. – Авт.) немношка тоже (…) Отобедавши, учимся петь, играть. И Журналист (тоже домашнее прозвище Анны за её ежедневные записи в дневник. – Авт.) учится петь, и голос имеет очень хорош. (…) И в 10 часов у нас все почти спят».

Беллетристике трудно верить там, где она касается реальных исторических фигур: слишком сильна бывает писательская тенденциозность. Дмитрий Мережковский в начале XX века опишет Анну в своём романе «Александр I»: и некрасива, и гренадерского роста, и «лет под сорок, а умом ребёнок». Положим, не «гений чистой красоты», и ростом было в кого пойти (она же – Орлова!), но что касается ума… Уже в семь лет она знала английский, немецкий, французский и итальянский языки – благодаря как превосходному домашнему образованию, так и долгому пребыванию в Европе, среди носителей языков. Фрейлина Фредерикс внешность её оценивала по-своему: «Никогда не была красива, даже в молодости, но у неё было удивительно светлое и доброе выражение лица», – что тоже украшает особу женского пола.

Девочка вырастала поистине Орловой – в том смысле, что наследовала многие семейные черты. Сама она отчитывалась из-за рубежа М. Бахметьевой, остававшейся пока в России: «Уж вы, моя милая, меня не узнаете: стала девчища большая и красная, ем устриц с удовольствием, только жаренные, а ещё к сырым не могу привыкнуть; пью шампанское и пиво. Только прошу не думать, что спилась с кругу долой». «Девчище» едва пошёл тринадцатый год. Но её уже закалили постоянные заботы о пошатнувшемся здоровье папеньки. Она ещё и словом поддерживает своего великана. Орлов сам утешает своего приятеля, впавшего в уныние, ссылаясь на собственную дочь, как на авторитет: «Возникни и ополчись, и будь превыше всех неудовольств духом… Нинушка моя говорит: Geduld, Vernunft und Zeit macht moglich die Unmoglichkeit» («Терпение, разум и время делают возможным невозможное» – нем.).

Самым пышным праздником в Нескучном граф делал день рождения дочери. Иностранный путешественник, присутствовавший на нём, писал: «Звезды сияли по разным направлениям, ленты и мундиры различных цветов, украшенные золотом и серебром, бросались в глаза на каждом повороте. Это придавало всему великолепие.

Дамы (…) горячо приветствовали молодую хозяйку. (…) Вечер закончился чудным балом, на котором графиня по обычаю отличалась приветливостью и простодушием». На балах по просьбе отца Анна исполняла любимые им народные «танец с шалью, цыганку, казачка и др. При этом две служанки, поставленные впереди, выполняли те фигуры, которые неприлично было выполнять самой графине. В конце каждого танца Анна подходила к отцу (…) а граф заботливо клал на её плечи шаль». Танцы её были, если верить всё той же Вильмонт, «по красоте, изяществу и элегантности прекраснее всего, что [англичанке] когда-либо приходилось видеть (даже в живописи)».

Державин посвятил Анне такие строки:

Гаврила Романыч был, конечно, известный льстец, но «приятность», видимо, всё же имела место.

Гораздо более явственны были другие женские добродетели Анны. По словам кабинет-секретаря Екатерины II Адриана Грибовского, когда девочку при вручении ей шифра (золотого царицына вензеля, усыпанного бриллиантами, который фрейлины носили как знак отличия) представили императрице, «государыня приласкала её рукой за подбородок, похвалила и в щёчку поцеловала. Когда они вышли, то государыня сказала бывшим тут: «Эта девушка много доброго обещает».

Обещание «многого доброго» обязательно сбудется, вы увидите.

С одиннадцати лет Анна-«Нинушка» – уже хозяйка здания Демидовского дворца в Нескучном саду, купленного у Демидовых сначала женой генерал-прокурора А. А. Вяземского, а затем в 1793 году Фёдором Орловым, и перестроенного в дворец. Через три года Фёдор Григорьевич скончался и дворец по его завещанию перешёл к его племяннице Анне.

Алексей Григорьевич, ставший фактическим владельцем дворца, по бумагам принадлежащего теперь его дочери, устраивает здесь для наследницы маскарады, фейерверки.

Дворец – поистине Нескучный. Здесь ключом бьёт жизнь, какая пристала семейному дому, в котором дочь подрастает и близится к выданью. Будущий московский губернатор Федор Ростопчин писал: «У Орлова полон дом претендентов на дочь (…) Иван Петрович Салтыков (…) старается, напиваясь с графом Орловым, успеть в женитьбе сына». После того, как в 1803-м Алексей Григорьевич впервые вывел дочь в свет, женихов хватает (Ростопчин перечисляет – князья Куракин и Зубов, Голицыны, И. И. Барятинский…). Выбор «звезды» орловских балов падает на генерала от инфантерии графа Николая Каменского 2-го, столь отличившегося в Швейцарском походе Суворова – на перевале Сен-Готард, Чёртовом мосту, при Альтдорфе – что Суворов писал его отцу, фельдмаршалу Каменскому: «Юный сын ваш – старый генерал». Каменский и сейчас на слуху, после кампаний 1805–1807 годов Барклай де Толли называет молодого человека «искуснейшим генералом». Свадьба, возможно, и была близка, но…

Смерть отца в 1807 году потрясла Анну Алексеевну.

Естественно, старость несколько подсушила графа. А всё же великан, весивший прежде около десяти пудов, оставался телом крупен, силён и отчаянно сопротивлялся смерти – оттого-то почему бы не поверить преданию, что из окон орловского дворца нёсся звериный рёв умирающего, который едва заглушали звуки выставленного у фасада оркестра.

После мучительной смерти отца Анна Алексеевна и сама долго (говорят, что четырнадцать часов) лежала без памяти. А очнулась – уже не беззаботной дочерью могучего отца, но 22-летней самостоятельной распорядительницей обширного имущества и… своей судьбы. В ней, в её душе словно бы произошёл собственный «переворот 1762 года».

Современник отмечал: «…Дочь графа, очаровательное создание, скорбит невыразимо, но она не выставляет горя напоказ, как здесь принято. У неё хватило мужества каждый день сидеть у гроба отца, а все остальные родственники пришли только попрощаться».

Дядя её, Владимир Григорьевич, последний из братьев, уже на девятый день по смерти Алексея настоятельно зовёт племянницу в своё имение Отрада, предлагает оформить опекунство: беспокоится, что молодая девушка осталась без мужского плеча и оказалась старшей в большом хозяйстве. Тем более что Алексей просил младшего брата присмотреть за дочерью… Анна парирует: не могу «оставить всё то, что окружало дражайшего родителя моего; не ища истребить его из мыслей, дорожу всем, что ежечасно напоминает».

«…Мне кажется, состояние твоё, девицы, подобно белому платью, на котором не только пятнушко, но и малый порох виден, – пишет Владимир Григорьевич. – Два раза разговаривал я об оном с тобою, обнаруживал множество неудобств оставаться тебе в родительском доме. Ты посейчас не внемлешь сему гласу, не слышал от тебя ни одной дельной причины, но единое желание исполнить волю свою.

Ты сама мне сказала и не однова, что родитель препоручил тебя мне и приказал советоваться со мною (…). Родитель твой управлял твоим поведением; скажу в похвалу тебе: ты дщерь редкая; но кто ж теперь может заменить его хотя некоторым образом? Чтобы тебе советы совсем не нужны были, сего я никак вообразить не могу. Неопытность твоя и лета твои, какие бы ты дарования ни имела, должны затруднять тебя во многом, а наипаче в познании людей и выборе тех, которые достойны твоей беседы и доверенности…»

«Любезнейший и почтеннейший дядюшка! – отвечает племянница. – Ваше, хотя милостивое письмо, произвело во мне прискорбные чувства и унизило то мнение, которое, по одобрению покойного дражайшего родителя моего, я привыкла иметь об себе и о своём поведении (…).

Я чувствую всю скромность, которая должна быть в моем поведении, но, слава Богу, сие меня не отягощает по правилам, внушённым мне, и по летам моим, где должен уже полный рассудок действовать; в поведении осмелюсь, милой дядюшка, до сих пор и на вас сослаться.

(…) Мне весьма лестно ваше милостивое выражение, что я поведением своим заслужила одобрение; смею уверить, что есть ли на меня клеветы не будет, то я это имя вперёд заслужу (…).

Покойный дражайший родитель мой, управляя мною, научил меня повиноваться правилам, достойным его, и для того надеюсь, что купно с вашими советами, милой дядюшка, вы всегда моим поведением довольны будете».

Перед нами – письмо настоящей, полноценной представительницы рода Орловых. Она уверена в том, что вполне сможет отвечать за саму себя. Летописец дворянского рода Шереметевых отметит: Владимир Григорьевич, «оставшийся “во отца место”, был человек рассудительный, хозяйственный, но склада довольно чуждого «Алехану». Анна не могла вполне ужиться с дядей». Однако управляющим всей собственностью она всё же назначила своего брата Александра, а практичного дядю попросила, так сказать, взять над ним шефство.

Самоуверенность и твёрдость Анны отнюдь не рассорили её с дядей. Он тоже был Орлов – и не мог не понять племянницу. Они продолжали общаться, ездили друг к другу в гости, пока Владимир Григорьевич был жив (а уйдёт он из жизни нескоро – только спустя 20 лет).

Самостоятельность и твёрдость Анне довелось продемонстрировать уже вскоре. Если её отец в последний раз послужил Отечеству во время зарубежных походов русской армии, в которых народное ополчение участия не приняло, то дочери досталось испытание нашествием Наполеона. Как ранее отец, Анна Алексеевна пожертвовала на формирование ополчения 4300 ружей, 4000 пик, 300 штыков, 500 тесаков, 4000 касок, 40 пудов свинцу, 20 пудов пороху и 160 тысяч кремней, 100 тысяч рублей билетами опекунского совета – более, чем кто-либо из помещиков России. А также обмундировала и вооружила на свой счёт 180 крестьян из Островского имения, которые были зачислены в 7-й пехотный полк народного ополчения. Причём графиня лично проследила, чтобы под ружьё не поставили единственных кормильцев из крестьянских семей. Из других своих подмосковных владений графиня направила в ополчение ещё более 400 человек.

Правда, до имения Орловых в Подмосковье, где был похоронен Алексей Григорьевич, французы добрались только после бегства из сгоревшей Первопрестольной. Спасаясь от голода, интервенты грабили деревни. Управляющий вотчиной Пётр Кузьмич Чернобаев (скорее всего, выученик школы для дворовых мальчиков, которую финансировал Алексей Григорьевич) оставил свидетельства о 1812 годе в своей «Записке о происшествиях во время нашествия врагов в подмосковной Графини Анны Алексеевны Орловой-Чесменской вотчины: в селе Острове с прочими сёлами и деревнями, состоящими по Подольской округе». Тут и пригодился патриотический заряд, который придала крестьянам «орлица».

Из записей Чернобаева мы узнаём, как 8 сентября 100 человек неприятельского войска приехали в село Остров, «пустились грабить, рыская по селу, как голодные волки, стреляли куда ни попало». Нагрузив повозки фуражом, поскакали было прочь, но крестьяне грабителей нагнали и троих из них убили. 10 сентября крестьянин Козьма Иванов наповал уложил одного из французов цепом в лоб. 12-го в деревне Слобода вооружённые крестьяне вступили в бой с французами и убили восьмерых. 14-летний крестьянский сын Иван Тимофеев Зимин из деревни Слобода, встретив на дороге оккупанта, выстрелил ему в грудь из пистолета, отобрал оружие, захватил лошадь и привёл её в свой дом. Когда 19 сентября в деревню Зябликово пришёл неприятельский отряд в 50 человек, из них крестьяне уничтожили десять, а 21-го в селе Беседы истребили целый французский отряд из 10 человек.

«Крестьянин Алексей Семёнов, усмотрев новый отряд, состоявший из семи человек, зарядил ружьё четырьмя патронами с двумя пулями и выстрелил по врагам: двух убил, остальные опрометью ускакали; по несчастью, от необыкновенного заряда разорвало ружьё и оторвало у левой руки большой палец. Семёнов, не заботясь о ране своей, сказал: “Слава Богу! Убил двух злодеев, не пожалел бы и другого пальца, лишь бы истребить (…) ругателей нашей веры православной”».

На землях Анны Алексеевны в дело вступала знаменитая толстовская «дубина народной войны». И не метафорическая, а самая настоящая. 24 сентября Григорий Агеев из деревни Зябликово повстречался с французским гвардейцем. Француз был с саблею, а крестьянин – с дубиной… «Агеев перекрестился, смело пошёл на врага с дубиной и убил его. Почти вслед за сим встретился с ним другой француз, Агеев и того успокоил». И так далее.

В октябре, когда французы были уже изгнаны из имения, Пётр Кузьмич зафиксировал факт масштабной «островской гекатомбы»: «Все побитые французы, по приказанию Geduld, были отрыты и созжены на поле, называемом Глинище. (…) Созжение продолжалось семь дней. Созжено более 600 убитых французов… Ужасно сие позорище; душа содрогается; но такая казнь давно уже определена небесным провидением тем, которые отвергнув Бога и веру, надеясь на силу и дерзость свою, идут на погубу человечества. (…) Сия лютая казнь нечестивым да послужит сынам России в урок, что вера и верность и в самые бедственные времена подкрепляются Богом правды, любви и милосердия!»

Когда бегство французов из Москвы стало массовым, на защиту Острова пришла уже регулярная армия. «Генерал Милорадович, узнав, что вблизи находится имение графини Орловой, заслонил его своими войсками и, отразив врага, не допустил (…) попрать гроб знаменитого Орлова. Он сделал это, следуя первому порыву чувства уважения к заслугам Чесменского, убеждён будучи, что могила храброго отечеству священна!» – писал адъютант генерала, поэт Фёдор Глинка. Он, автор «Писем русского офицера», рассказал и о том, что «графиня Орлова-Чесменская прислала генералу Милорадовичу меч и саблю, подаренную великой Екатериной покойному родителю её, графу Алексею Григорьевичу, за истребление флота при Чесме. (…) Дочь, благоговеющая к праху родителя, приняла в полной цене этот подвиг и, при лестном письме, прислала драгоценный меч герою…»

Оружие это имело большую историческую и мемориальную ценность – но не только. Из описания, оставленного статским советником Фуксом, мы знаем, что меч был украшен «драгоценнейшими камнями».

Думается, лучше организовать защиту «родных палестин» и вознаградить храброго Милорадовича не мог бы и сам «атаман Алехан». Да, Владимир Григорьевич беспокоился зря: Анна Орлова была истинной продолжательницей рода и могла постоять за себя – и за Отечество.