Наверняка Алексей вспоминает сейчас слова отца: «Живите дружно, как дружно жили мы с братьями…» И бросается спасать Михаила.
Только Алексею Николай I дозволил посещать Михаила в крепости. Алексей сообщает брату – что именно властям уже известно из допросов арестованных декабристов. По его совету брат решает дать кое-какие показания.
Михаил выбирает особую позицию, написав о восставших как о «молодых людях, которые распалили своё воображение неисполнимыми мечтами», но, стараясь оставаться самим собою даже в этих показаниях, добавляет: «К несчастью, обстоятельства созрели ранее их замысла, и это их погубило». Это, «к несчастью», привело императора в бешенство. Он яростно подчёркивает «преступное» выражение и ставит рядом одиннадцать (!) восклицательных знаков, не в силах остановить перо.
Расправа неизбежна, но… она не состоялась. Михаил будет через полгода из крепости выпущен и всего лишь удалён в своё имение Милятино в Калужской губернии. Великий князь Константин Павлович (который, как известно, в некотором роде спровоцировал восстание, внеся сумятицу в вопрос престолонаследия, когда отрёкся в пользу Николая Павловича, но не пожелал своё решение официально документировать) даже изрёк после приговора декабристам: «Здесь отсутствуют главные заговорщики. Первым должен был быть осуждён и повешен Михаил Орлов».
Возможно, и Николай Павлович того же мнения. Милость к Михаилу для него – всего лишь награда верному Алексею. Такая, которую тот сочтёт, возможно, даже более важной, чем графский титул, пожалованный ему за разгром восстания 14 декабря.
Пока шло следствие, граф Орлов, сопровождая императора в церковь, помолился вслух перед храмом, чтобы брат его был прощён. Николай I это слышал, но в исполнении просьбы отказал. Помазанник Божий, так сказать, принял решение вместо Того, к кому обращалась молитва. Тогда на глазах у присутствующих Алексей Фёдорович упал перед Николаем на колени и поклялся, что в обмен на прощение для брата всю жизнь посвятит службе трону. Тому трону, который он, в числе других конногвардейцев, добывал Николаю 14 декабря своим клинком… Остаток жизни братья проживут каждый по-своему. Лишённого возможности участвовать в общественной деятельности Михаила А. И. Герцен сравнит со «львом, сидящим в клетке и не смевшим даже рычать: что-то руинное, убитое было в нём». Но в своей деревенской клетке младший из Орловых работал над книгой о государственном кредите, старался оживить доставшийся ему в наследство стекольный завод (на I Мануфактурной выставке 1829 года представил стекло «цветное золочёное и богатой грани хрусталь»). Потом его отпустили в Москву, где он занимался организацией Училища живописи, ваяния и зодчества и был уважаем молодёжью. «Античная голова, оживлённые черты и высокий рост придавали ему истинно что-то мощное; именно с такой наружностию можно увлекать людей», – так описывал Герцен москвича Орлова. Тогда как ровесники Михаила Фёдоровича и его единомышленники по либеральному лагерю продолжали ставить Орлову в вину, что он не был «первым осуждён и повешен», а спасся. Спасся от виселицы, но не от надзора, под которым оставался до конца жизни весной 1842 года. И не от сознания некоей трещины в своей судьбе – от того, что был предтечей декабристов, но не выходил на площадь.
А Алексей служит преданно, как и обещал. Не в том беда, чтобы служить, и не в том, что преданно. В конце концов, девиз на дворянском гербе его отца примерно к тому же и призывал: «твёрдостью и постоянством». Но обещание, ценой которого он купил жизнь брату своему, не оставляло ему возможности какого-либо выбора. Любопытно, кстати, что Николай I, разрешив опальному брату Михаилу жить в Москве, приглашал и его ещё служить в Жандармском корпусе: считал, что острый ум и аналитические способности несостоявшегося декабриста там очень пригодятся. Тот, конечно, отказался. Зато Алексею в 1844 году придётся возглавить Третье отделение Собственной Его Императорского Величества канцелярии, то есть высший орган политической полиции Российской империи. Дело, никогда не считавшееся, несмотря на его важность для монархии, почётным и привлекательным в дворянской среде, а среди военных людей – тем паче. Но – пришлось бывшему боевому офицеру и в жандармах побывать…
Трудно удержаться, чтобы не процитировать характеристики, данные братьям двумя русскими литераторами. Революционный публицист А. И. Герцен – о Михаиле Орлове: «Несчастное существование оттого только, что случай хотел, чтоб он родился в эту эпоху и в этой стране». Верноподданный Ф. Ф. Вигель – об Алексее:
«Совершенно русский ум: много догадливости, смышлёности, сметливости; он рождён был для одной России, в другой земле он не годился бы». Выходит, одному не посчастливилось родиться именно в России именно в это время, а другому повезло родиться в России, независимо от эпохи и её особенностей?
Нет, кажется, не всё так просто, как представлялось писателям.
Благодарность и преданность императору раскачивали графа, как на качелях. То он – дипломат, то – жандарм, то – в руководителях или членах едва ли не каждого комитета или комиссии, затеваемых Его Величеством: глава Сибирского комитета, председатель Государственного совета, председатель Комитета министров.
Председательствовал (в отсутствие «штатного» председателя – самого императора) даже в Секретном комитете, созданном в 1857 году для подготовки крестьянской реформы 1861 года – реформе, которой он, в отличие от брата, не сочувствовал. Причём на последние должности он был назначен уже Александром II.
И, видимо, всякий раз вынужден был превозмогать свой недостаток, заметный многим: «К отличительным свойствам его характера принадлежит лень, которая заставляет его избегать важных поручений, а не искать их», – отметит баварский дипломат де Брэ. Но кто такой это баварский дипломат, и как он может объективно оценить характер и поступки русского дворянина, офицера и вельможи?
Действительно ли это была лень?
Умирая, Николай I подарил Орлову на память свою чернильницу, сказав: «Из этой чернильницы мы много с тобой написали…» Как чернильница досталась ему «в наследство», так сам Орлов достался «в наследство» Александру II от Николая в силу репутации исключительно преданного человека. И Алексей Фёдорович до конца жизни тоже расплачивался за события 1825-го: едва ли он, генерал от кавалерии, чувствовал себя комфортно, занимаясь по требованию императора делами, к которым не имел склонностей и особых способностей. И то, что Александром II он, даже графского титула не получивший по наследству, а выслуживший его самостоятельно, был возведён в княжеское достоинство (то есть поднялся выше своего отца), было лишь относительным утешением.
Ф. Ф. Вигель написал о братьях Орловых: «Завидна была их участь в юности; завиднее её не находил я. Молоды, здоровы, красивы, храбры, богаты, но не расточительны, любимы, уважаемы в первых гвардейских полках, в которых служили, отлично приняты в лучших обществах, везде встречая нежные улыбки женщин, – не знаю, чего им недоставало. Судьба, к ним столь щедрая, спасла их даже от скуки, которую рождает пресыщение: они всем вполне наслаждались. Им бы стоило только не искушать фортуну напрасными затеями, а с благодарностью принимать её дары. Старший брат, Алексей, так и делал. А второму, Михаилу, исполненному доброты и благородства, ими дышащему, казалось мало собственного благополучия: он беспрестанно мечтал о счастии сограждан и задумал устроить его, не распознав, на чем преимущественно оно может быть основано. (…) Он, как ладья, тяжёлым грузом дум обременённая, отважно пустился в море предприятий и расшибся о первый же подводный камень».
Век XIX. Февраль 1855 года. Николай I дарит А. Ф. Орлову свою чернильницу
В его словах можно заметить некоторое противоречие. Сначала писатель говорит об обоих: «им бы стоило только не искушать фортуну», потом – вдруг – почему-то забывает про множественное число, обозначавшее как бы единство братьев, и отделяет Алексея от Михаила. Неужели благонамеренный Вигель всё же чувствовал, что Алексею Фёдоровичу, красавцу в пышном мундире, щедрая Фортуна адресовала, кроме «даров», ещё и кривую ухмылку вместо радушной улыбки?
Михаил умер в 1842-м от горячки. Алексей – в 1862-м. Похоже, что обоим пришлось пережить муки совести, ощущение раздвоенности. Только Алексею пришлось испытывать эти чувства дольше – целых 37 лет. Кажется, он всерьёз думал о том, что, носясь 14 декабря с палашом наголо по Петербургу, совершил «Каинов грех». Грех, не подлежащий прощению для человека, сотворённого по образу и подобию Божиему, а естественный разве что для животного мира, к которому библейская мораль неприменима.
Мы-то знаем, что грех этот Алексея миновал. Но, с другой стороны, миновал случайно. Алексей вовсе не был уверен, что Михаила нет в столице и к бунту он непричастен. А доведись им встретиться в тот момент – как поступил бы бравый конногвардейский генерал?
И знание того, что он пытался впоследствии любимого брата спасти, даже ценой некоторого самоотречения, могло не вполне утешать Алексея. «Презирать (…) суд людей не трудно; презирать суд собственный невозможно», – будто бы предрекал ему А. С. Пушкин в письме своему другу П. А. Вяземскому за несколько недель до 14 декабря 1825 года.
…Довелось встретить такую формулировку, касающуюся последних месяцев жизни Алексея Фёдоровича и его болезни: «У князя А. Ф. Орлова обнаружились припадки мозговой болезни, которая не позволила ему принимать прежнего участия в делах». Сказано более чем деликатно. Граф В. С. Соллогуб был ещё деликатнее: «В старости ум его ослабел».
Мы уже знаем, что с Орловыми и прежде случалось «повреждение в уме»: так было с бабушкой князя и с его дядей Григорием. Есть, однако, свидетельства, что к князю наследственная склонность будто бы обернулась диковинной и наиболее унизительной своей стороной: у него развивалась «мания скотообразия»: он воображал себя животным и пытался вести себя соответственно, требуя от слуг еду подавать себе не в тарелках, а в серебряных лоханях-полоскательницах, похожих на корыта.
Об этом знал, например, Н. А. Некрасов, который был с князем знаком – тот вызывал его для «воспитательной» беседы, выступая в роли шефа жандармов («Мне граф Орлов мораль читал…», – писал поэт в стихотворной «современной повести» «Суд»). Услышав о «мозговой болезни» Орлова, Некрасов прокомментировал событие жёстко, но и не без доли сочувствия: «Подкосила их “ликантропия”».
«Ликантропия» или «оборотничество», то есть превращение человека в зверя и обратно, – явление по большей части мифологическое и мистическое, но имевшее и некоторую связь с действительностью. В средневековой Европе, измученной войнами (и на Руси в период Смуты), злаки часто повреждались спорыньёй, и хлеб из такого зерна вызывал наркотическое отравление. Действие алкалоида спорыньи сказывалось не только на поведении людей, но даже на их внешнем виде: происходило, например, чрезмерное оволосение лиц, превращавшихся в подобие звериных морд.
Оттого Некрасов и сказал – «подкосила»: некая не управляемая самим человеком сила изменила поведение жертв моральной «ликантропии».
Однако Алексея Фёдоровича, судя по всему, «подкосило» изнутри: он был как бы отравлен чувством своей вины. Говорим об этом вовсе не для того, чтобы найти в одном из наших героев некую «червоточинку». Положим, это всегда «модно» – в том же письме Вяземскому Пушкин подметил: «Толпа (…) в подлости своей радуется унижению высокого, слабостям могущего. При открытии всякой мерзости, она в восхищении. Он мал, как мы, он мерзок, как мы! Врёте, подлецы: он и мал, и мерзок – не так, как вы – иначе…» Нет, не для этого мы вспомнили о странном недуге вельможи из рода Орловых. Просто здесь напрашивается сопоставление его поколения – с предыдущим.
За исключением Григория Григорьевича, на котором сказался в конце жизни секретный генетический изъян семейства, все остальные братья, с какими бы трудностями они ни сталкивались в карьерах, какие бы семейные неурядицы ни переживали, в душевном здоровье ничуть не повреждались. Это были люди более цельные – в отличие от поколения XIX века. На ум сразу приходит характеристика «атамана Алехана», который не только не видел перед собою препятствий, но и искренне недоумевал, почему другие могут их перед собою видеть и их опасаться. Старшие Орловы оттого и были способны на великие дела, что не знали мучительных сомнений в себе, в своей правоте, и не терзались ими.
Возможно, влияло на них и то, что они, как нам представляется, всегда были, что называется, на своём месте, будь это место при дворце, или в авантюрных похождениях, или в Академии наук. Царедворство, служение только ради формального служения – это был путь, не свойственный потомкам стрелецкого старшины Орла. Даже Григорий Григорьевич, ближе всех стоявший к трону, был чужд какого-либо пресмыкательства. Останься Алексей Фёдорович лихим рубакой, каким показал себя в Наполеоновских войнах и каким, видимо, был в душе, – может быть, жизнь его кончилась бы благообразнее.