… Дурная слава у первого дня недели, слывущего «тяжёлым»! В понедельник, 14 декабря 1825 года, в третьем часу дня лейб-гвардии Конный полк наконец получил и выполнил приказ: атаковал солдат, выстроившихся в каре на Сенатской площади Санкт-Петербурга. И не только их, но и «чернь», столпившуюся по краю площади, ближе к обнесённой забором строительной площадке Исаакиевского собора.

Впереди полка скакал командир гвардейцев – генерал-адъютант Алексей Фёдорович Орлов. Свежеиспечённый император Николай I возлагал на конногвардейцев большие надежды. Он несколько раз посылал гонцов в казармы этого полка, которые соседствовали со строящимся собором. Николай и сам стоял здесь, неподалёку. Полку нужны были считаные минуты, чтобы прибыть на место бунта, но стука копыт всё ещё не было слышно: полк не желал выходить. Вывести его пытался военный генерал-губернатор столицы, любимец армии граф Милорадович, ради убедительности явившийся в полной парадной форме, с голубой андреевской лентой и «двумя дюжинами всех наших и главнейших европейских звёзд и крестов». Но не смог это сделать.

Герой Отечественной войны 1812 года, генерал-аншеф Михаил Андреевич Милорадович был подло ранен выстрелом в спину участником декабрьского восстания отставным поручиком Петром Каховским.

Вывел полк сам Алексей Орлов, лишь после того, как в казармы конногвардейцев принесли смертельно раненного на площади Милорадовича.

Век XIX. 14 декабря 1825 года. Санкт-Петербург. Убийство графа Милорадовича

Милорадовичу теперь всё равно – он от ран умрёт. А вот Орлов может, наконец, оправдаться перед государем за эту заминку с исполнением высочайшего желания. Если, конечно, атака на каре будет успешной.

Следует заметить, что в 1825 году атака конной гвардии на пехоту – это почти как танковая атака в XX веке: лошадь под конником тяжела, резва и даже вооружена копытами, у самого всадника в руках – стальной палаш, да гвардеец вдобавок как бы бронирован железной кирасой на груди.

Однако атаку удачной не назовёшь. Хотя конники имели преимущество, и даже численное, пехота выстояла. А если жертв в атаке не случилось, то оттого, что с обеих сторон воины явно щадили друг друга: свои же! Конец восстанию положила не конная гвардия, а артиллерия.

По-настоящему оправдаться генерал Орлов постарается, когда восставших разгонит картечь. В окрестностях Сенатской площади «собирать спрятанных и разбежавшихся» (словами Николая I) поручено было будущему шефу жандармов генерал-адъютанту Александру Христофоровичу Бенкендорфу. На Васильевском острове усердствовал Алексей Фёдорович Орлов с эскадроном конногвардейцев. Легче всего получалось отлавливать раненых…

Интересно: о чём думал в этот момент Алексей Орлов?

Думал ли он о том, что его дядя, Алексей Григорьевич, в честь которого наверняка давал имя сыну Фёдор Орлов, выступал во время переворота 1762 года совсем в иной роли? «Атаман Алехан» рисковал не самодержца разочаровать, а заплатить самою жизнью своей за свою предприимчивость…

Или думал о том, как поступить, если вдруг придётся столкнуться здесь с родным братом Михаилом?

Кстати: знал ли он, что Михаил и вправду вполне мог оказаться сейчас в столице? И не просто так, а в качестве сторонника или даже сообщника бунтовщиков, за которыми сейчас Алексей охотится, подобно царской гончей?.. Если и не знал, то не подозревать не мог.

Век XIX. Декабрь 1825 года. Декабрьское восстание. Михаил Фёдорович и Алексей Фёдорович Орловы по разные стороны «противостояния»

Алексей и Михаил (он на два года младше) были своими дядями определены в пансион аббата Николя. Это образовательное, а пуще воспитательное заведение иезуит Шарль Доминик Николь, бежавший из Франции из-за обвинения в контрреволюционном заговоре, открыл в Петербурге в 90-е годы XIX века, и оно быстро стало самым престижным средним учебным заведением российской столицы. Успех в России удивил даже самого беглого профессора парижского коллежа Сент-Барб. Действительно, выпускники пансиона вспоминали, что там «всё было проникнуто католическими воззрениями, ученики должны были слушать мессу» и лишь в некоторые дни в классы приходил русский священник, преподававший православный катехизис, что выглядело не слишком патриотично. Высокий спрос на места в пансионе (а туда брали всего около трёх десятков мальчиков одновременно) едва ли объяснялся тем, что ученики методом «погружения» изучали французский язык, являвшийся здесь языком постоянного общения. Носителей языка, просившихся в учителя, в России хватало.

Скорее всего, дело в… дороговизне обучения. Аббат брал за ребёнка 2000 рублей в год, и это было заведомо больше, чем платили какому-либо иностранному гувернёру за домашнее обучение недоросля. Следовательно, платить могли только избранные. Таким образом, в пансионе складывался особый круг выходцев из высшей аристократии, и воспитанник неизбежно обзаводился «полезными знакомствами».

Алексей, как и Михаил, начал службу в Коллегии иностранных дел, куда оба они после пансиона поступили в 1801 году. И даже раньше Григория, в 1804 году, становится военным: юнкером лейб-гвардии Гусарского полка. Корнетом участвует в войнах с Францией, в 1805-м за храбрость в «битве трёх императоров» под Аустерлицем награждён золотой саблей. В 1809 году в чине штаб-ротмистра Орлов перешёл в лейб-гвардии Конный полк и в рядах его сражался в Отечественную войну 1812 года. В Бородинской битве ранен семь раз.

Практически тот же путь проходит и Михаил. С 1801 года он – «студент» Коллегии иностранных дел. В военную службу переходит позже Алексея – в 1805-м, эстандарт-юнкером Кавалергардского полка. В корнеты произведён на следующий год – и не просто «по выслуге», а за отличие всё в том же сражении под Аустерлицем. Потом сражался под Гуттштадтом, Гейльсбергом и Фридландом и был награждён золотой шпагой.

Его послужной список вообще богаче на сражения. Он состоял адъютантом при Барклае де Толли, потом при Кутузове, участвовал в обороне Смоленска и в сражениях при Шевардине и Бородине, потом воевал в партизанском отряде генерала Ивана Дорохова, бился под Малоярославцем, Вязьмой, Красным. В Заграничном походе российской армии участвовал при взятии Мерзебурга, в Лейпцигском сражении, в отряде генерала Василия Орлова-Денисова сражался при Шампобере, Труа, Арси-сюр-Обе.

Алексей зато – больше на виду у сильных мира сего. В Заграничном походе он – адъютант цесаревича Константина Павловича, произведён в полковники, назначен флигель-адъютантом.

Впрочем, выслужился и Михаил. Да как! Это именно он заключил договор о сдаче Парижа союзным войскам, за что произведён в генерал-майоры.

Причём он лично склонил противника к капитуляции. Представившись полковником Орловым, флигель-адъютантом Его Величества Александра Первого, поступил в заложники к французам и целую ночь вёл переговоры (спасибо пансиону аббата за «глубокое погружение» в язык). Чем спас и Париж с его памятниками и 700-тысячным населением (Наполеон уже отдал приказ взорвать запасы пороха и превратить столицу в руины), и жизни тысяч русских солдат, поскольку бои на городских улицах всегда чрезвычайно кровопролитны. Париж осадили около 100 тысяч солдат союзных держав, из них 63 тысячи были русскими. Почти трёхкратное преимущество в живой силе было на стороне антинаполеоновской коалиции, однако за один только день 30 марта союзники потеряли в боях за парижские предместья более 8 тысяч человек (среди них – 6 тысяч русских). Сам Орлов (вместе с графом Нессельроде и адъютантом австрийского фельдмаршала) и составил акт о капитуляции, сам и привёз его – с подписью наполеоновского маршала Огюста Фредерика Лу де Мармона – Александру I. Император поздравил полковника: «Ваше имя связано с великим событием». Событие великим и было: в последний раз Париж сдавался только в XV веке, во время Столетней войны. А на этот раз капитуляция означала нечто большее – конец империи Наполеона.

Орлова сочли лицом, способным к самым сложным дипломатическим переговорам, и послали в Данию – договариваться о создании шведско-норвежской унии под сенью шведской короны.

А вот дальше братья идут, кажется, каждый своим путём.

В 1825 году Михаил командует 16-й пехотной дивизией, расквартированной в Кишинёве. Собственно, назначение сюда – отнюдь не поощрение, а наоборот. Как многие командиры, побывавшие в Заграничном походе, Михаил Фёдорович вернулся оттуда «с идеями». Он считает, что рабство (которое затрагивает не только крепостных, застрявших в феодальной эпохе, но и свободных формально людей, поскольку им запрещены вольная мысль и свободное слово) губит Россию. Вернувшись из французского похода, Михаил пытается собрать подписи высокопоставленных лиц под обращением к императору об отмене крепостного права. В этом он видит шаг к прогрессу, по решительности сравнимый разве что с реформами Петра Великого. С обращением ничего не получается, но теперь Александр I уверен в оппозиционности Орлова, и раз за разом отказывается отдать под его командование какое-либо воинское соединение, пока не находит удобным отослать Михаила Фёдоровича подальше от столицы.

Некоторое время он служит в Киеве в должности начальника штаба при 4-м корпусе. Здесь Орлов становится вице-президентом местного отделения Библейского общества и выступает однажды с пламенной речью о староверах, имея в виду не только староверов религиозных, фанатиков допетровской Руси, которые, едва «луч просвещения начинает озарять Отечество наше, употребляют все усилия, чтобы обратить его к прежнему невежеству и оградить непроницаемой стеной от набегов наук и художеств», но и о староверах политических, которые «думают, что Вселенная создана для них одних, что они составляют особенный род, избранный (…) для угнетения других. (…) В сём уверении они стяжают для себя все дары небесные, все сокровища земные, всё превосходство и нравственное, и естественное, а народу предоставляют умышленно одни труды и терпение». Речь эту киевские «библеисты» отказывают публиковать, зато она становится известна правительству, и Орлова перемещают всё дальше в «глубинку» – в Кишинёв.

Возглавив 16-ю дивизию, Михаил воспрещает физические наказания солдат. В первом же своём приказе по дивизии он заявляет: «Я почитаю великим злодеем того офицера, который (…) часто без нужды и даже без причины употребляет вверенную ему власть на истязание солдат». Он радикален настолько, что позже приказывает отдавать истязателей под суд: «Да испытают они в солдатских крестах, какова солдатская должность. Для них и для им подобных не будет во мне ни помилования, ни сострадания». Генерал пытается заняться просвещением рядовых посредством модных «ланкастерских школ».

Через знакомство с ссыльным А. С. Пушкиным Михаил Фёдорович попадает в литературное общество «Арзамас». В «Арзамасском обществе безвестных людей» у каждого «безвестного» есть псевдоним; если Пушкин известен как Сверчок, то Орлов носит прозвище Рейн.

Другой «арзамасец», писатель-мемуарист Филипп Вигель, человек не столь демократических взглядов, объективно отметил: «Михаилу, отличавшемуся добротой и благородством, весьма мелким казалось личное благополучие, он непрерывно думал о счастии своих соотечественников. В демократической стране он наверняка бы одинаково блистал и на трибуне, и в сражениях».

Вигелю вторит служивший в Кишинёве подполковник Радченко: «Генерал Орлов, осыпанный всеми дарами фортуны и славою военною, не покорил себя ни предрассудками времени, ни обольщением почести. Он был всегда тот же: прям душою, чистосердечен, бескорыстен, но имел одну слабость – быть добрым, слабость, которая ввергнула его в большие неприятности. Главная же вина его состояла в том, что он в весьма короткое время приобрёл неограниченную доверенность солдат и сделался слишком виден и слишком просвещён, чтобы не обратить не себя внимание подозрительного правительства».

Стоит ли удивляться, что семейный дом Орловых (он женился на дочери генерала Раевского) становится местом постоянных сборов членов местной управы Союза благоденствия, а после её роспуска – и Южного общества декабристов.

Тем более что для Михаила это далеко не первый опыт участия в тайных обществах. Позже он напишет в собственноручных показаниях следователям: «Я первый задумал план создания в России тайного общества. Это было в 1814 году». Это был Орден русских рыцарей – объединение лиц, желавших поговорить о высоком, о благородных задачах, которые должно и может выполнять «благородное сословие». Поговорить – и не более того. Как претворить в жизнь рыцарственные намерения в текущей ситуации, члены Ордена не знали. А мысль о том, чтобы потеснить «политических «староверов» не мирным путём, была близка не каждому. Поэтому Орден русских рыцарей сам собою угас, а Михаил стал сближаться с членами Союза спасения, настроенными более решительно. Эти его друзья – будущие декабристы…

А где в это время его брат Алексей? О, он входит в круг друзей Николая Павловича – тогда ещё цесаревича. И останется фаворитом Николая после его восшествия на престол. 14 декабря Алексей вполне доказал свою преданность. Поэтому впоследствии Николай I, вспомнив о том, что Алексей Фёдорович прошёл школу Коллегии иностранных дел, доверит ему в 1829 году подписание Адрианопольского договора, который зафиксирует победу России над Османской империей. Орлов сумеет расположить к себе турецкого султана, и его действия по заключению того, что император назовёт «прекрасным Адрианопольским миром», были высочайше одобрены.

«Я не могу даже сказать, как доволен Орловым, он в самом деле действует так, что удивляет даже меня, несмотря на моё расположение к нему», – отметит Николай I. И позже доверит Орлову заключение ещё одного договора – уже о взаимопомощи с Портой.

Впрочем, это мы уже заглядываем в будущее. Вернёмся в декабрь 1825-го. Несмотря на близкое знакомство со многими вождями восстания, «русский рыцарь» Михаил Орлов на Сенатской площади отсутствует. В 1821-м в ходе следствия по поводу волнений в одной из рот камчатского полка дивизии, которой командовал Михаил, вышестоящее начальство пришло к выводу, что всему виною – те самые школы для солдат. А значит – и Орлов. Он, несмотря на то, что требовал формального суда над собою, без всякого судебного решения просто отстранён от командования дивизией и отдан под полицейский надзор. Так что сейчас он даже и не в Кишинёве уже, а в Москве.

Несмотря на расстояние между Петербургом и Белокаменной, Николай I, задумавшись о движущих силах бунта на Сенатской, едва ли не первым вспоминает Михаила Орлова, неблагонадёжность которого ему известна. И требует немедленно его арестовать и доставить в Петербург. Хотя письмо, направленное Михаилу Фёдоровичу декабристом С. П. Трубецким с приглашением приехать в столицу, чтобы взять на себя руководство восстанием, императору покажут чуть позже, когда Орлов уже будет арестован.

Итог 14 декабря для братьев таков: Алексей – в почёте, Михаил – в камере Петропавловской крепости.