Ни одно громкое событие – будь то пожар, государственный переворот, императорский «карусель» или ещё какой праздник – не останется на Руси без зрителей. Только зацокают по мостовой копыта, раздастся зов медных труб, и любопытствующие тут как тут – хоть в столице, хоть в бывшей столице, хоть в губернском городе. Так оно было и в тот первый майский день (по старому, естественно, стилю) 1805 года – в день, который до XX века был просто днём всеобщих гуляний в честь вполне уже расцветшей весны, исполнением повеления Петра Великого, подсмотревшего эту традицию в Европе.

Однако уступим-ка мы право живописать это московское зрелище его очевидцу, литератору Степану Жихареву:

«Вдруг толпа зашевелилась, и радостный крик: едет, едет! Пронёсся по окрестности, и вот началось шествие необыкновенного – торжественного поезда, без которого, говорили, гулянье 1-го мая было бы не гулянье народу. Впереди, на статном фаворитном коне своём, Свирепом, как его называли, ехал Граф Орлов в парадном мундире и обвешанный орденами, азиатская сбруя, седло, мундштук и чапрак были буквально залиты золотом и украшены драгоценными каменьями (…). Этот поезд Графа Орлова, богатого, знатного, тучного и могучего вельможи, (…) не может не действовать на толпу народную».

Степану Петровичу в ту пору всего 18 лет, его переполняет юношеский восторг от увиденного. Ну а мы можем только представлять себе, как это было: как перебирал копытами гнедой красавец Свирепый – жеребец новой породы, легко несущий на своей спине девятипудового седока. И несущий с той особой грацией, за которую о конях Орлова говорили: поставь такому на крестец стакан с водой – пробежит, воды не пролив.

Свирепый и его братья – плод нового увлечения Алексея Григорьевича Орлова, дела вроде бы и частного, но если вдуматься – вполне себе государственного, как всегда.

Владельцу Свирепого идёт 68-й год, и вот уже целых 30 лет, как у героя Чесмы есть досуги, которые можно посвящать своим полезным увлечениям.

Откуда взялись вдруг досуги у столь занятого на службе человека? А вот откуда:

«Всемилостивейшая государыня! Во всё время счастливого государствования Вашего императорского величества службу мою продолжал сколько сил и возможности моей было, а ноне пришёл в несостоянье, расстроив всё моё здоровье и не находя себя более способным, принуждённым нахожусь пасть ко освящённым стопам Вашего императорского величества и просить от службы увольнения и вечную отставку»…

«Пал к стопам» – прямо как на будущем памятнике работы Михаила Осиповича Микешина.

Это в сравнении с сегодняшними заявлениями работодателю об отпуске или увольнении прошение «всеподданнейшего раба» Алексея Орлова, сочинённое осенью 1775 года, кажется велеречивым. А по тем временам оно – наоборот, очень краткое, сдержанное. Иные «рабы» писывали обширнее и цветистей, используя больше комплиментов «работодателю» и самовосхвалений под видом самоуничижения.

В начале декабря Орлов получает указ Военной коллегии об удовлетворении его просьбы. Под ним стоит подпись Потёмкина, что не могло не заставить Орлова испытать некоторое унижение. Ибо его «здоровье расстроено», в основном из-за чересчур хорошего самочувствия нового фаворита императрицы.

В литературе можно встретить даже сообщения, что будто бы одноглазый Потёмкин окривел именно от рук Алексея Григорьевича (ещё в 60-е годы). Правда, в литературе беллетристической. А на самом деле бельмо на глазу Потёмкина появилось из-за неловкого знахарского лечения. Настоящий, а не вымышленный конфликт состоял в другом. И в падении Григория Григорьевича (по историческому анекдоту, два Григория как-то встретились на дворцовой лестнице, и на вопрос нового фаворита, каковы дела, фаворит бывший отвечал: ничего, дескать, особенного, кроме того, что вы вот по лестнице поднимаетесь, а я спускаюсь), и в несогласии Алексея с тем, как под воздействием Потёмкина управляются страна и армия. «Атаман Алехан» попытался было даже интриговать против Потёмкина, ради чего спустя три года после указа Военной коллегии снова появился при дворе, но в таких делах искушённым он не был, и недовольство его воспринималось как грубость от ревности, а пикировки двух государственных мужей, вспыхивавшие при встречах, самодержицу раздражали.

Кстати, прошение Орлова 1775 года так подействовало на Екатерину, что она заболела. Похоже, это было типичной её реакцией на любые перемены в отношениях с Орловыми: точно так же она слегла после смерти Григория Григорьевича. «Болезнь по Алехану», на наш взгляд, была лишь женской уловкой с целью взять паузу для размышлений – что последует за добровольной отставкой Меченого, как вести себя теперь, когда «твёрдый и верный» решил прервать службу? Но всякое недомогание преодолимо, «переболела» Екатерина не только Григорием, но и Алеханом.

Алексею нет ещё и сорока, но и ему, вслед за Григорием, предстоит погрузиться в частную жизнь.

Несмотря на несколько попыток вернуть себе ставшее уже привычным положение в государстве, он и в частной жизни чувствует себя неплохо. Если брат Григорий, лишившись положения «души общества», непритворно страдал, то Алексей быстро находит себе дело по собственной душе. Никто не запретит ему заниматься, например, совершенствованием кулачных боёв, об увлечении которыми мы уже говорили. И усовершенствованием отечественного коневодства, в чём он добился замечательных успехов.

Здесь сказались особенности естественно-научных интересов «атамана». Если Григорий, как вы помните, увлечённо наблюдал за электрическими искрами и светом далёких звёзд, пытливость Алексея носила более прикладной характер. Например, он имел псовую охоту на волков и следил за родословной своих собак, пользовался собственной голубиной почтой, связывавшей его имения, держал канареек с особенным напевом и бойцовых петухов и гусей (последних назовут впоследствии орловскими), внедрял в своём хозяйстве улучшенное овцеводство…

Пехотинец Орлов тем не менее был, как мы помним по «каруселю», отличным наездником. И в лошадиных статях хорошо разбирался. Отсюда его интерес к тому, чтобы россияне не ждали, когда породистую верховую или рысистую лошадь привезут из-за границы, а могли приобрести её у себя на родине.

Он устраивает Хреновский конный завод в Воронежской губернии, чтобы на русской земле появились кони, не уступающие арабским скакунам, но при этом приспособленные к жизни в наших родных широтах.

Мало кто не слышал об орловской породе лошадей. Однако многие соотечественники искренне заблуждаются, думая, что имя породы происходит от города Орёл, что стоит на Оке. Но где город Орёл, а где – Воронеж… Нет, не ГОРОД Орёл дал своё имя коням, а «орёл Екатерины Великой», граф Алексей Григорьевич Орлов.

В «Похвальном слове графу Алексею Григорьевичу Орлову-Чесменскому по случаю столетнего юбилея со времени основания им пород рысистых и верховых лошадей», вошедшем в обширный том «Материалы для истории русского коннозаводства» (Москва, 1887 г.), объясняется суть новации. «Страстная привязанность Араба к своей лошади, который постоянным упражнением, поддерживаемым набегами и вообще хищническим образом его жизни, спасает от вырождения своего коня, укрепляя в нём силу и благородство пород. С другой стороны, мы знаем, что в северном климате та же лошадь, при обильном питании, разрастается до громадных размеров, и слонообразные английские суффолки являются антиподами лошадей южных стран». Орлов ставит задачу увеличить объём корпуса арабского коня, усилить его мускулатуру, укрепить ноги «бронёй наружных форм» – сделать всё, чтобы скакун мог противостоять суровым условиям северного климата. Но при этом – не превратить его в «слона». Поэтому для завода граф выбирает «питательные, но отнюдь не сырые ковыльные залежи умеренного климата средней России» по реке Битюг.

Конец XVIII века. Алексей Орлов и его рысаки

Наверняка, слово «битюг» знакомо и тем, кто никогда не был на воронежских землях: теперь так называют любых мощных лошадей, тогда как во времена А. Г. Орлова битюги являлись представителями конкретной породы крестьянских лошадей, которых выращивали именно здесь со времён Петра Великого. Конь-битюг был чисто рабочей лошадью – для пахоты и перевозки тяжестей. Потом эту породу, ныне исчезнувшую, будут совершенствовать примесью кровей орловских рысаков. А пока наш герой занят именно выведением «своей» породы лошадей, «которой по изяществу и красоте форм и движения, а равно и по силе, нет подобной в мире». Сразу вспоминаются «Труды Вольного экономического общества к поощрению в России земледелия и домостроительства» и статья Григория Орлова о том, что конские заводы устраивать следует там, «…где большие реки есть, при которых обыкновенно бывают места высокия».

На берега реки Битюг, левого притока Дона, привозят 30 арабских жеребцов и 9 кобыл, которые стоили Алексею Григорьевичу огромных денег. Ещё 38 жеребцов и 53 кобылы закуплены в Англии, среди них – потомки знаменитых скакунов, выигрывавших Дерби. Правда, часть «генетического материала» ему подарена, но он гордо отдарился – русскими соболями.

Главная «жемчужина» завода – белый арабский жеребец Сметанка. Он и станет фундаментом новой породы. В том же «Похвальном слове» мы находим описание селекционной технологии на Хреновском заводе. «[граф Орлов] раздвинул сперва костяк Сметанки широким строением костей сухой датской матки, подняв рост его при произведении Полкана I, от которого и заимствовал крутое нарядное движение рысью славившихся тогда фрисландских рысаков (Фрисландия – провинция на севере Нидерландов. – Авт.) … Достигнув этого результата, граф начал снова облагораживать, округлять, подсушивать формы Барса подлитием крови английской и арабской (…), так что созданные им рысаки стали походить на изящного арабского коня». Получился вроде бы и «араб», но крупнее и мощнее.

Вопреки написанному, мы понимаем, что лично Орлов не вёл и не мог вести всю эту селекционную работу. В конце концов, на берегах Битюга он бывал наездами. Владельцу завода помогали англичане Смит и Бангс, немецкие берейторы Шрёдер, Шульц и Кин и выросшие под их руководством русские специалисты – Кунаков, Зобов, Копьев, Адамов… Однако нельзя считать, будто слава досталась графу не по заслугам. Занимался он местными делами с упорством и воодушевлением, мало согласовывавшимися с жалобами на «несостояние» в связи с утерей здоровья. Например, еженедельно с Хреновского завода ему в Москву отправляли рукописные тетради учеников Школы дворовых мальчиков, он их записи разбирал, оценивал и отсылал обратно в село награды самым прилежным ученикам. Экзаменовал он и хреновских рысаков: неподалёку от его московского дома был оборудован ипподром с дорожками в 200 саженей, здесь запрягали в дрожки или санки его любимцев – Любезного, Катка, Барса. А то испытывали коней на выносливость на дистанции в целых 18 вёрст… Даже если бы Алехан не сделал в своей жизни ничего другого, вкладом в отечественное коневодство он уже заслужил бы памятник.

Однако прошлое не отпускает графа. Или, правильнее сказать, его не отпускают слишком далеко от себя те, кто помнит и ценит его прошлое. Снова обостряются российско-турецкие отношения, начинается новая война, надо опять направлять флот в Архипелаг. Потёмкин рекомендовал в командующие экспедиции адмирала Грейга, Екатерина ответила: «Я его помню, но не громче ли имя Алексея Григорьевича Орлова-Чесменского?» К обладателю кейзер-флага отправляют курьера. Алехан приезжает в Петербург – но оказывается, лишь для того, чтобы снова совершить попытку поколебать авторитет нового фаворита в глазах Екатерины. Командовать флотом он отказывается. Ну и Екатерина в свою очередь отказывается «от всяких объяснений, почитая за ненужное толковать о том с неслужилыми людьми» (из её письма Потёмкину). Наконец, Орлов попросил паспорт – «ехать за границу к водам, но, не взяв оный, уехал в Москву». Это наблюдение Екатерины II позволяет и нам поделиться своими наблюдениями.

Проситься на очередное излечение, а вместо этого укатить в Первопрестольную – это очень важный знак. Впечатление такое, что у Орлова есть несколько разных причин не возобновлять блестящую государственную карьеру, как понимают её другие. Причины разные, но сплетены между собою.

Во-первых, после неудачной (и последней) попытки «переиначить двор», а тем паче «открыть глаза» влюблённой женщине на подлинные или мнимые недостатки её избранника, он понял, что в прежние «воды» (и вовсе не средиземноморские) вторично войти не удастся.

Во-вторых, граф уже почувствовал прелести частной жизни, которая позволяет ему достаточно времени уделять лошадям, кулачным боям, стрельбе по мишеням, наслаждаться пасторалями в своих поместьях и вести хлебосольную жизнь в Москве.

Там, в Белокаменной, он не был лишён общества, причём такого, в центре которого мог возвышаться, как скала.

Благо общество это собиралось в его собственном доме, где ежедневно ждали к обеду любого без исключения дворянина (лучше, если в дворянском мундире, но и явившегося в партикулярном платье не гнали, хозяин лишь интересовался: «От кого вы, батюшка, присланы?» – и истово извинялся за то, что сразу не разглядел гостя из-за ухудшающегося зрения). По воскресным же дням за щедрым графским столом и вовсе собиралось до 300 человек. А Москва простонародная любила Орлова по-своему – за зрелища, за торжественные «поезда», которыми он радовал глаз местных жителей. Кроме того, по свидетельству того же С. П. Жихарева, москвичи «нечувствительно приняли его направление как в образе жизни, так и во вкусах» и, по примеру сиятельного любителя конской охоты, «московские обыватели сделались конскими охотниками».

В-третьих, Алексей Григорьевич явно убедился в том, что в Петербурге не забыли ему ни хорошего, ни того, что однажды осудили, пусть и за его спиной. Если он и хочет забыть сомнительный свой «подвиг» с «княжной Таракановой», окружающие сделать это ему не дадут.

В отставке он станет воспитывать детей, в числе которых будет единственный мальчик – Александр, получивший фамилию Чесменский. Собственный законный сын от жены, красавицы Евдокии Лопухиной, проживёт всего год. Про Александра же пройдёт слух, будто он – то ли незаконнорождённый сын графа от простолюдинки, имя которой он от всех скрывал, то ли тот самый ребёнок, которого носила под сердцем и родила в крепости «Тараканова» (хотя она вроде бы беременной и скончалась).

Когда Алексей Григорьевич уедет лечиться за границу, Александр перейдёт под попечительство дяди, Владимира Григорьевича. Вырастет таким же красавцем, как все Орловы, выучится за рубежом, из сержантов лейб-гвардии конного полка дослужится до генерал-майора, отличившись в походе на шведов, взятии Бендер, боях против польских повстанцев… А вот семейная его жизнь сложится неудачно – как, впрочем, и у Алексея Григорьевича, чья жена умрёт при родах того самого недолго прожившего сыночка. По поводу Александра было заведено дело о двоеженстве: с первой супругой, полькой, он договорился о разводе за отступные, но, не дождавшись развязки ситуации, женился на другой. «Дело» высосало из Чесменского все силы: «он от грусти начал чахнуть, сделался как спичка и, наконец, умер», – писал в частном письме сенатор Александр Яковлевич Булгаков. Так что если и были в жизни Александра Алексеевича успехи, то все они связаны только с благом Отечества.

Сам Орлов тоже женится далеко не сразу. Женится лишь далеко после сорока. Пережив увлечённость знаменитой итальянской поэтессой, печатавшейся под псевдонимом Корилла Олимпика (Екатерина прямо писала о ней как об «интимном друге графа Алексея Орлова»), в жёны Алехан возьмёт 21-летнюю Евдокию Николаевну Лопухину, дочь капитана лейб-гвардии Измайловского полка Николая Александровича Лопухина и Анны Алексеевны Жеребцовой. Свадьба состоялась 17 мая 1782 года в любимом имении графа – Остров, что в нынешнем Видновском районе Подмосковья. Но праздновала событие вся Москва. В метрической книге церкви Ризоположения на Донской улице, где венчались супруги, священником была сделана следующая запись:

«Генерал-аншеф и всех российских орденов кавалер граф Алексей Григорьевич Орлов первым браком понял за себя покойного лейб-гвардии капитана Николая Александрова сына Лопухина дочь девицу Евдокию Николаевну, о коих и надлежащий обыск с поруками учинён был».

Через три года она родит ему дочь Анну (домашнее имя – Нинушка). Прадед Евдокии, Пётр Авраамович (Большой), приходился дядей первой жене Петра I – Евдокии Лопухиной, в честь которой, вероятно, Лопухины и нарекли девочку. Екатерина II, продолжая интересоваться Орловыми, откликнулась и на это событие чужой семейной жизни: «Я не считаю его способным воспитывать девочек и поэтому желала ему сына». Через год пожелание сбылось, но… О смерти Евдокии родами, а затем и о кончине новорождённого сыночка, которому успели дать одно из традиционных семейных орловских имён – Иван, императрица, конечно, узнает тоже, но что она думала об Александре Чесменском – неизвестно.

Отпели Евдокию Николаевну в той же церкви Ризоположения, где они с Алексеем венчались, а похоронили в Спасо-Андрониковом монастыре, в Спасском соборе у правого столпа.

Алексей Григорьевич пережил эти утраты тяжело. Брат Владимир писал ему: «…сожалею, сударик Алехан, что тебе нездоровится или лучше сказать чувствуешь душевную тягость. Желаем от всего сердца, чтобы скорее миновалось».

Вроде бы «миновалось»: потеряв Евдокию, граф женится снова – на какой-то «девице Николаевой». Но это был, видимо, крайне короткий брак, раз уж свидетельство о нём сохранилось лишь в частном письме одного из современников. Зато известно о том, что он начал ухаживать за Марией Семёновной Бахметевой (урождённой княжне Львовой).

Алехан и в отставке – почти тот же силач Алехан, тот же Меченый. Пожалуй, лишь смерть Григория в 1783-м сильно подкосит его самого. Потерю брата Ивана, ушедшего из жизни в 1791-м, он, кажется, переживёт легче – как раз в разгаре его роман с Бахметевой. Может быть, этот роман скрасит его последние годы?

Ему удаётся уговорить Марию поселиться в его доме. Обоим «так весело и покойно, что не хочетца и за Калужские ворота выехать» (из письма Бахметевой). Нинушка зовёт Марию сестрицей, жена Александра Чесменского – маменькой. Она мирно занимается то шитьём, то сыроделанием, а то… срывается на графа. Эти «качели» в отношениях можно объяснить: первый её брак со вдовцом Бахметевым, «пренеобтёсанным» скандалистом, был неудачен, супруга от грубияна сбежала. А теперь Мария Семёновна – всего лишь фаворитка Меченого, они не венчаны и венчаться никогда не смогут, остаётся «доживать так век, как Бог велит» (из письма Бахметевой). Должно быть, просить развода для Бахметевой, пользуясь особым отношением императрицы, Орлов не решается, помня, как нелегко далось разрешение на брак брату Григорию. В результате пара то «покойна и весела», то разъезжается по разным домам, благо Бахметева имеет, помимо собственного дома в Москве, ещё и несколько сельских имений. Орлов всякий раз тревожится: «У нас же и с начала нашего знакомства положено было на слове, что можем разойтись, когда кто кому не понравится, а я расположен был и всю мою жизнь вместе препроводить».

Он расстроен и снова наладился на лечение за границу – как будто от всего можно найти лечение… И вот он снова едет в Петербург за паспортом, и тут узнаёт, что с императрицей случился апоплексический удар.

Сутки Екатерина лежит без сознания – занемог и Орлов. Утром 6 ноября душа Екатерины рассталась с её бренным телом, и в ночь на 18-е к графу является адъютант наследника, Павла Петровича, Фёдор Ростопчин вместе с петербургским генерал-губернатором Николаем Архаровым. Алехан, в туфлях и тулупе, выходит к гостям и спрашивает у Архарова: «Зачем вы, милостивый государь, ко мне в эту пору пожаловали?». Он «довольно грозен», по словам Ростопчина. Наверное, оттого, что знает, как скверно отзывается генерал-губернатор об Орловых, хотя карьеру ему обеспечил когда-то Григорий Григорьевич после подавления Чумного бунта и избавления Москвы от морового поветрия, где Архаров показал себя исполнительным офицером и по рекомендации фаворита был императрицею сделан полковником полиции. С этой служебной ступеньки было уже недалеко и до места генерал-губернатора – сначала московского, а потом и столичного. Архаров объясняет, что гости явились, чтобы привести Орлова к присяге императору. «А императрицы разве нет уже?» – спрашивает граф. Узнав о случившемся, он разрыдался.

Наверняка в этот момент вспомнились ему летнее утро, когда он примчался в Петергоф, экипаж, спешащий в город, встреча с любознательным не в меру саксонцем и все-все события того дня, а также и Ропша, и Морея с Чесмою, и Ливорно… Почитай, вся жизнь – не столь, может быть, и долгая, сколь насыщенная.

Сквозь рыдания стареющий великан успел ещё попенять гостям: дескать, как мог новый государь сомневаться в его верности – ведь, служа Екатерине, Орлов служил и наследнику тоже! Хотя Алексей прекрасно знает, что верность Екатерине мало что значит в глазах наследника, ненавидевшего мать.

Ему предлагают принять присягу тут же, в частном доме – достаточно, мол, поставить свою подпись под текстом присяги. «Нет, я буду и хочу присягать государю перед образом Божиим!» – так, по свидетельству Ростопчина, отвечал Орлов. В храм всё же согласился не ходить, но снял со стены икону и под пристальным взглядом Спасителя прочёл вслух весь текст присяги – «не проявив ни малейшего движения трусости или подлости».