Верить ли нам в то, что Екатерина охладела к Григорию Орлову из-за переговоров в Фокшанах?

Едва ли дело только в том, что Григорий оказался так себе дипломатом и не продемонстрировал надлежащей выдержки. В конце концов, он был там не единственным российским переговорщиком. К тому же некоторые специалисты по геополитическим вопросам XVIII столетия полагают, что шансов на успех в Фокшанах у русской делегации было немного. Поражения, полученные на театре военных действий от русского оружия, всё же не окончательно сломили волю Порты. Да и давно ли Екатерина восхищалась поведением и действиями Григория во время московской чумы, давно ли ему воздавались за это почести?

Похоже, гораздо больший вес имели обстоятельства личного свойства: несостоявшаяся «госпожа Орлова» стала тяготиться долгой связью с графом. Тем более что рядом появился другой Григорий: «Приехал некто богатырь», – напишет она в «Чистосердечной исповеди», начальным адресатом которой был Потёмкин. В такой ситуации, вполне естественно, всплывает в памяти всё худшее, приходят на ум все перенесённые обиды. Недавний «римлянин» в глазах Екатерины именно теперь становится всего лишь носителем, как мы уже цитировали, «бурлацкой натуры» – «в любви он неразборчив». В той же «Исповеди» она пишет: «Сей бы век остался, есть ли б сам не скучал. Я же узнала [об измене] в самый день его отъезда на конгресс из Села Царского [в Фокшаны] и просто сделала заключение, что, о том узнав, уже доверки иметь не могу…»

Не факт, что она не знала о предыдущих изменах Григория Орлова – весь «свет» знал, что он «вольно ведёт себя» не только по отношению к ней, как было замечено на борту галеры «Тверь». Но теперь ему ничто не прощается. Тем более что Екатерине есть чем ответить на измену: в её жизни появляется ненадолго временный фаворит – Александр Васильчиков. Всё началось с того, что оный корнет, неся службу в Царском Селе, был награждён золотой табакеркой «за исправное содержание караулов». При дворе даже не сразу сообразили, что это может значить…

Осенью 1772 года Григорий Григорьевич уволен на год за границу для поправления здоровья с сохранением жалованья. Тогда же ему дозволяется принять от римского императора титул светлейшего князя Священной Римской империи. Но это, похоже, прощальные подарки. Потому что весной следующего года Екатерина говорит французскому посланнику Дюрану: я терпела одиннадцать лет, я хочу наконец жить так, как мне заблагорассудится, и совершенно независимо; что касается князя, он может делать всё, что ему вздумается: он волен путешествовать или оставаться в России, пить, охотиться, он может занять свои прежние должности и заведовать вновь делами…

«Независимо» – не в этом ли слове главный ключ к ситуации, более важный, чем неразборчивость в калмычках и финляндках? Императрица не может не помнить, кто возвёл её на трон. Помнят об этом и другие, но, в отличие от них, она ещё и не имеет права не быть за это благодарной. А это чувство – тем более, затянувшееся на долгие годы – бывает тягостным. Надо же постоянно примеряться к партнёру, обращаться с ним бережно, как с вазой тонкого стекла, избегать неосторожного слова или жеста.

Тем более что не всё ей удалось из того, что мечталось. В начале возвышения Григория Орлова Екатерина верила, что сама воспитает и обучит его – ведь над самою собой она проделала огромную работу! Но этот «алмаз неогранённый» оказался крайне неподатлив к огранке. То ли дело Васильчиков, как ей кажется: он на целых семнадцать лет моложе Екатерины и должен быть более податлив воспитанию и обучению. Он помещён в те же дворцовые покои, которые занимал Орлов, но с учётом характера Григория, чья отлучка может внезапно прерваться, к дверям молодого фаворита приходится выставлять караул, который должен охранять покой теперь уже самого устроителя караулов.

«В его наружности не было ничего особенного, да и сам он никогда не старался выдвинуться и в обществе очень мало известен», – докладывал о Васильчикове своему государю прусский чрезвычайный посланник и полномочный министр в России граф Виктор Фридрих Сольмс-Зонненвальдский. Возможно, и Екатерина отдавала себе отчёт в том, что есть попавший «в случай» конногвардейский корнет, пожалованный в камер-юнкеры. В той же «Чистосердечной исповеди» она пишет по поводу своего внимания к Васильчикову, что ей пришлось исключительно «из дешперации (отчаяния) выбор [сделать] кое-какой». Хотя не будем забывать, что писалась «Исповедь» специально для Потёмкина, а значит, автор могла и слукавить из деликатности. И всё же в людях Екатерина разбиралась, в этом ей не откажешь. «Кое-какой» – то есть, какой уж достался «на безрыбьи». Видимо, поначалу ей кажется, что расстаться с Орловым будет тоже так же просто, как просто было сойтись. Но – тоже не получается.

Григорий возвращается в Россию, и «Её Императорское Величество к удовольствию своему видя, что генерал-фельдцейхмейстера графа Орлова состояние здоровья поправилось, и желая всегда к пользе Империи употребить его природные отменные дарования, ревность и усердие к Её Императорскому Величеству и отечеству, именным Своим Высочайшим Указом, данным ему, генерал-фельдцейхмейстеру, объявить изволила, что Её Императорского Величества желание есть, чтобы он, господин генерал-фельдцейхмейстер и кавалер вступил паки в отправление дел, Её Императорским Величеством порученных». Орлов, однако, вступает в отправление совсем других дел: конфликтует, пусть и заочно, со своим тёзкой, бывшим ропшинским вахмистром. Внешне в отношениях Григория Григорьевича с матерью его сына наступает очередной, как сказали бы в наше время, «букетно-конфетный период». Только подарки здесь, конечно, совсем иного порядка.

Екатерина Григорию – Мраморный дворец напротив Петропавловской крепости, ещё одно творение Антонио Ринальди, автора Орловских ворот. Дворец возводится на том месте, где при Петре Великом находился… слоновник, выстроенный для первого на русской земле слона, подаренного российскому царю персидским шахом. Едва ли Екатерина об этом задумывалась, но нам теперь это кажется каким-то забавным символическим совпадением: что слон, что Григорий – фигуры крупные…

Григорий отдаривается тем самым бриллиантом «Орлов» из знаменитых копей легендарной Голконды – алмазом, крупнее которого ни прежде, ни впоследствии в Индии уже не добывали.

Подарки вполне соразмерные, если учесть, что алмаз существует (и будет вделан в императорский скипетр Екатерины), а Мраморный дворец в 1773 году – это одно мечтание. Его начали строить в 1768-м, задолго до охлаждения, и именно в расчёте на подарок Григорию Григорьевичу, Екатерина даже хотела, чтобы на фронтоне было начертано золотом: «Здание благодарности». Однако дело движется медленно, и Орлов никогда не дождётся окончания строительства.

Как не дождётся и полного возврата к прежним отношениям. Его комнаты во дворце заняты уже не наивным, простоватым и недалёким корнетом Васильчиковым. Васильчиков удалён и с глаз долой (в Москву), и из сердца вон, ибо явился, как было сказано, «некто богатырь» – Потёмкин.

Некоторая, возможно, неловкость состоит в том, что смена этого «караула» – караула у тела государыни и её трона – заметна абсолютно всем. При строительстве дворца, в котором обитает Екатерина, прямо под её личными покоями, на антресолях первого этажа вместе с комнатами Григория разместили и мыльню (баню), обширную и роскошно отделанную. Она служила местом свиданий – и будет служить всегда. Весной 1774 года императрица сообщает Потёмкину о своём разговоре с Алексеем Орловым, хорошо знавшим, для чего предназначена мыленка. Разговор начался, прямо скажем, без особого почтения к Её Величеству (как тут не вспомнить о якобы невозможном нарушении этикета в письме Орлова из Ропши!). Судя по всему, Алексей почти ворвался к Екатерине, прямо как в Петергофе в день переворота. Он и чувствует, что происходит нечто вроде переворота, и оттого не деликатничает, а прямо (и даже «смеючись», уточняет Екатерина) спрашивает императрицу: «Да или нет?» «Об чём?» – отвечает та вопросом на вопрос. «По материи любви», – рубит, как эспадроном, «атаман Алехан». «…Мой ответ был: “Я солгать не умею”. Он паки вопрошал: “Да или нет?” Я сказала: “Да”. Чего выслушав, расхохотался и молвил: “А видитеся в мыленке?” Я спросила: “Почему он сие думает?” “Потому, дескать, что дни с четыре в окошке огонь виден был попозже обыкновенного”. Потом прибавил: “Видно было и вчерась, что условленность отнюдь не казать в людях согласия меж вами, и сие весьма хорошо”».

По этому разговору можно понять, что единственный выход для Екатерины состоял в том, чтобы избавиться от обоих братьев.

Было понятно, что они не отступятся. Но и Екатерина не желала отступать. Точнее, не могла – таков был накал чувств к Потёмкину, её охвативших. Об этом мы можем судить благодаря публикации её писем к «Григорию-2», подлинность которых подтверждена всеми историками. Несколько цитат навскидку: «Красавец мой миленький, на которого ни единой король непохож»; «Стыдно, дурно, грех Екатерине Второй давать властвовать над собою безумной страсти (…) разстроил ты ум мой. Как это дурно быть с умом без ума!»; «Миленький, какие счастливые часы я с тобою провожу (…) я отроду так счастлива не была, как с тобою».

То есть – и счастливее, чем с Григорием Григорьевичем?

Примечательно, что Потёмкин письма Екатерины хранил и сохранил, а она его ответные эпистолы – сжигала. Видимо, помнила, как гвардейские офицеры грозились убить Григория Орлова (и Алексея заодно), если не будет расстроен предполагавшийся брак Екатерины с первым из них. Едва ли она уже всё твёрдо решила, но, может быть, понимает, что не сможет противиться судьбе, и либо осенью 1774 г., либо в первой половине января 1775 года с Григорием Александровичем всё-таки тайно венчается («у Самсония, что на Выборгской стороне… поздно вечером», – напишет князь Голицын со ссылкой на одного из приближённых Павла I), и в истинности этого морганатического брака уверены многие историки. Естественно, что она опасается за саму жизнь нового возлюбленного.

Григорий долго сопротивлялся, упорствуя явно не из чрезмерного корыстолюбия, а от обиды. В июне 1774 года, например, произошло объяснение между ним и Екатериной настолько горячее, что императрица даже отменила заседание своего Совета, члены которого уже съехались в Царское Село, и даже к обеду не вышла из своих покоев. «Сумазброд», как назовёт несостоявшегося супруга Екатерина в письме к Потёмкину, будет требовать отчёта – уж не намерена ли она сделать «нового Григория» фельдмаршалом и тем возвысить его над Орловым? Просто «отправление дел, ему порученных», вчерашнего всесильного фаворита устраивало мало. Самым значительным из этих дел могло бы стать разве что Вольное экономическое общество, но ни значительным мыслителем, ни последовательным администратором «римлянин» всё же не являлся, да и лучшие дни общества были ещё в будущем. Много говорят о «торговле» Григория с императрицей об отступных, которая велась через брата Ивана как самого обстоятельного и «земного» из Орловых. В конечном итоге «отступные» получились щедрыми: ежегодное содержание в 150 тысяч рублей из казны, средства на обустройство домашнего хозяйства, включая всяческую утварь, 10 000 крепостных, разрешение слугам Григория носить ливрею императорского дома – всего 13 пунктов.

Но ведь есть ещё и Алексей Орлов! «Императрица, опасавшаяся того и другого, послала к Алексею курьера, сообщила ему об удалении его брата от двора и присоединила обычные в подобных случаях заверения и любезности. Этот шаг казался, однако, императрице недостаточным для её спокойствия. Она страшилась предприимчивого духа Алексея Орлова, которому легко могло придти на мысль поддержать неподатливый характер своего брата, – пишет фон Гельбиг. – Всё это, однако, не могло уже более привязывать его ко двору (…) с уходом брата Григория (…). Для него было невыносимо своевольное всемогущество Потемкина. Так как он был очень богат и мог жить роскошно и совершенно независимо, то и просил об отставке. Он получил её после некоторого удерживания, бывшего результатом скорее вежливости, чем серьёзного желания удержать его на службе».

Орловым предстоит погрузиться в частную жизнь. «Ссылка» в неё окажется для обоих пожизненной, и для Алексея – более долгой…

Особое отношение к Григорию всё равно остаётся. В 1776 году он заболевает. Это не «политическая» болезнь, а самая настоящая. Можем предположить, что сказались переживания последних лет, балансирование между показным смирением и дебошами, которыми Григорий будто бы пытался отвлечь себя от происшедшего разрыва. И Екатерина, бросая все дела, спешит навестить больного.

Никто не знает, о чём они могли говорить. Но, видимо, Григорий на чём-то успокоился. И на следующий год неожиданно для многих женился – 43-летний отставной фаворит, незадолго до того переживший лёгкий удар («паралитические колики», по словам английского дипломата), на 19-летней фрейлине Екатерине Зиновьевой. О браке по расчёту тут, конечно, не могло быть и речи: у Григория есть всё, о чём только мог мечтать любой его современник. Значит – по любви.

Более того, он женится, отдавая себе отчёт в том, с какими препятствиями рискует столкнуться. Зиновьева приходится ему двоюродной сестрой (урождённой Зиновьевой была мать братьев, Лукерья Ивановна). Такой брак предосудителен с точки зрения и Синода, и Совета при императрице. С позицией Совета, кстати, связан забавный исторический анекдот о том, как упрямец Кирилл Разумовский, ветеран русской политики, отказался подписать приговор, вынесенный презираемыми им коллегами по Совету, сказав, что тут нужно бы заглянуть в постановление «о кулачных боях», большими знатоками которых считались Орловы, потому что там, между прочим, велено «лежачего не бить».

Но Екатерина… «запрещает запрещать» эту свадьбу. Более того, приглашает Зиновьеву к себе на обед, чтобы все видели позицию самодержицы, жалует тёзку в статс-дамы, дарит множество подарков, включая свой портрет, награждает орденом Святой Екатерины.

Можно предположить, почему императрица реагирует именно так. Сама она к этому моменту уже пережила собственную любовную драму: охлаждение Потёмкина к ней.

Взаимоотношения этих двух важных действующих лиц отечественной истории выходят далеко за рамки нашего повествования об Орловых. Однако здесь нам есть что сравнить.

После того как письма Екатерины к Потёмкину были обнародованы (впервые – во Франции), русская эмигрантка Анна Кашина-Евреинова попыталась опорой на опубликованные письма исследовать произошедшую драму. И пришла к выводу, что после венчания «у Самсония» тайный муж Её Величества почувствовал, что с удивительной скоростью достиг невозможного – и утратил к ней интерес как к женщине. Не случайно же он превратился в «фаворита-аншефа», сам, по сути, выбирая для неё замены себе. Отныне он – это уже наш вывод – использовал Екатерину в своих целях.

Орлов стремился к тому же самому и не получил желаемого, но ещё много лет оспаривал место возле императрицы. Оба служили при этом целям высоким, государственным – но какая разница в характерах! Григорий Григорьевич должен быть благодарен судьбе, что та послала ему в утешение Зиновьеву. Гаврила Державин сложит о ней такие строки: «…Ангел красоты, являемый с небес, Приятностьми она и разумом блистала». Влюблён в «ангела» был и… Алексей Бобринский. Да-да, сын Григория Григорьевича! Из письма Екатерины II Потёмкину: «Маленький Бобринский (он действительно «маленький»: младше юной Зиновьевой на 4 года. – Авт.) говорит, что у Катеньки больше ума, чем у всех прочих женщин и девиц в городе. Хотели узнать, на чём основывал он это мнение. Он сказал, что, на его взгляд, это доказывалось одним лишь тем, что она меньше румянится и украшается драгоценностями, чем другие». Случился даже небольшой словесный конфликт между взревновавшим отцом и сыном, и Бобринский отвечал Григорию Григорьевичу и остроумно, и дерзко: дескать, мне-то позволительно, мне-то она – не двоюродная сестра!

Много позже Н. М. Карамзин напишет: «Сказывают, что она была прекрасна – прекрасна и чувствительна!»

Впрочем, чего только ни «сказывали»! «Свет», поражённый неожиданным романом известного гуляки с кузиной, судачит о том, что Орлов якобы Катеньку ещё тринадцатилетней изнасиловал, а теперь пытался «прикрыть свой грех».

Нет, должно быть, Орлов влюблён всерьёз. Это выяснится вскоре. Выяснится при обстоятельствах печальных, когда супруга его заболеет. В 1780 году пара уезжает за границу лечиться, а на следующий год 22-летняя статс-дама умирает в Швейцарии от чахотки.

Её смерть потрясла многих современников, но Григория Григорьевича, не отходившего от ложа больной жены, – особенно. Он заболевает и сам – но вовсе не туберкулёзом. Братья пишут, что светлейший князь Римской империи повредился рассудком.

Их свидетельству трудно не доверять: Орловы должны знать, о чём говорят, у них имеется печальный опыт наблюдения за соответствующими симптомами.

Тут мы впервые касаемся одной их семейной проблемы. О маменьке Орловых, Лукерье Ивановне, мы не знаем практически ничего. Кроме того, что сын Владимир оставит свидетельство о нежности её характера и благочестивости. Свидетельство довольно общее и очень деликатное, поскольку позже историки дознаются о том, что Орловы предпочитали не выставлять на всеобщее обозрение: Лукерью Ивановну постигло «умоповреждение». Похоже на правду, и тогда, значит, в генах Орловых действительно имелся некий изъян. Увы, мы ещё вспомним об этом.

Наследственность, изгнание из дворца, недолгое счастье и скоропостижная его утеря превратили «красивейшего мужчину Севера» практически в ребёнка. Таким его привозят на Родину. Здесь он поселился в своем имении Нескучное под Москвой, позже здесь был разбит Нескучный сад. Таким он и протянет ещё три года – и скончается, не оставив законных наследников.

«Потеря князя Орлова так поразила меня, что я слегла», – признаётся Екатерина Алексеевна.

Наверное, и самого князя поразило бы то, что «его Катя» использует монументальную арку в Царском Селе, построенную в честь Гриши, в ознаменование его победы над московской чумой, как триумфальные ворота для… Григория Потёмкина, когда тот прибудет в Петербург с вестью о победе в Русско-турецкой войне. Ворота всего лишь «обновят», украсив живописными эмблемами и разноцветными фонариками – какая экономия! Но нет, об этой победе нового фаворита над прежним он уже не узнает…

Печальный повод собрал всех оставшихся братьев: 17 апреля 1783 года Алексей, Фёдор и Владимир стоят у гроба Григория…

Несмотря на опалу, на определённую зависть и ревность к необычному возвышению, Григория Орлова любили. За его доброту и отзывчивость, храбрость и мужество. Его незаурядность и уважение со стороны сослуживцев и знавших его людей проявилась в грандиозности его похорон.

Масса людей пришло проститься с Орловым. Организованные братьями и митрополитом Московским и Коломенским архиепископом Платоном похороны заслуживают отдельного описания.

Век XVIII. 17 апреля 1783 года. Москва. Похороны Григория Орлова

В доме Орлова у тела покойного был выставлен караул из 12 артиллерийских офицеров. Шестнадцать священников отслужили литургию. На отдельных подушках лежали награды и знаки отличия Григория Григорьевича. У каждой награды находился офицер артиллерии. Два офицера лейб-гвардии, в полном парадном облачении, постоянно стояли на караул у гроба. Великое множество разных сословий и званий людей прошли через последнее целование с покойным. На похороны приехали все духовные и светские чины Москвы. Два полка со знамёнами и пушками выстроились вдоль дороги от дома Орловых до Донского монастыря.

Офицеры лейб-гвардии Конного полка упросили родных, и весь путь от дома до монастыря несли гроб на руках. За гробом шли все четверо братьев Орловых с горящими свечами. Многотысячная толпа сопровождала торжественное шествие. Только духовных особ с певчими было до 600 человек.

«Когда наступило время прощаться с покойным, то очам всех присутствующих открылось зрелище: весь в великом множестве стекшийся народ проливал слезы “об оставившем сей свет герое”. Все присутствующие вспомнили заслуги князя Григория, оказанные им государству, «все называли его великим патриотом, исчисляя частные его добродетели», – вспоминал об этом Александр Владимирович Орлов – родной племянник светлейшего князя Григория Григорьевича Орлова.

Так на 49-м году жизни закончился жизненный путь одного из наиболее ярких представителей российского дворянства второй половины XIX века Григория Григорьевича Орлова.

Спустя годы все братья окончательно соединятся снова – все пятеро. Но – уже в фамильном склепе в принадлежащем самому младшему из них, Владимиру, в имении Отрада на берегу реки Лопасни в селе Семёновское (ныне – Ступинский район Московской области).